Extraterrestrial

Электрическая птица Из соцветья Алой Розы, Электрическая птица, Разрывающая воздух. Уходящая на Запад От канонов Восьмиречья, Где войны тяжелый запах Разорвал на части вечность. «Электрическая птица», БГ

      Здесь, на обочине разбитой дороги, рассекавшей заросшее высокими травами поле, красная «Феррари» выглядела нелепой и чужой. Масато ощущал эту неуместность — конфликт хищных линий машины с плавными волнами колышущихся трав и полевых цветов, — но не задумывался над ней. Он не интересовался местностью и тем, насколько органично вписывается в пейзаж, все его внимание занимал видимый через лобовое стекло кусочек неба и стремительно сгущавшиеся грозовые тучи.       Изменчивое и непостоянное — на первый взгляд — небо оставалось самим собой в любой точке планеты. Потому что небо нельзя упрятать под асфальт, нельзя осушить, будто озеро или болото, выровнять или как-то иначе перекроить под людские потребности. А в безоблачные ночи оно и вовсе преображалось — россыпь звезд, драгоценные камешки на темно-синем бархате. Завораживающе. Поэтому астрономия — мечта детства — сначала была целью жизни, а затем – призванием и профессией. Нет неба ближе, чем здесь, нет иного шанса дотянуться до звезды.       Вот только в последние месяцы даже на небо лег отпечаток перемен, необъясненных и оттого еще более пугающих и опасных. Даже звезды потускнели. Во всяком случае, так казалось Масато, еще толком не успевшему влиться в коллектив обсерватории и приняться за работу, о которой так долго грезил, но вынужденному посвящать много времени другому призванию.       Масато вышел из машины. Разминаясь, прошелся по дороге — хотя какая там дорога, название одно в дикой глуши, пыль да примятый колесами бурьян, пробившийся сквозь разломы в асфальте, — запрокинул голову, щурясь и вглядываясь в темнеющие тучи. Ветер отбрасывал за спину длинные волнистые волосы, проникал под расстегнутую куртку. Стало прохладно, и Масато застегнул молнию. Постояв так немного, он вернулся к машине и прислонился к ее еще теплому боку, достал из кармана сигареты и зажигалку. Закурил.       Вредная привычка, срок давности которой — несколько месяцев. Мако ее на дух не переносила и, едва учуяв сигаретный запах, ворчала, что скоро весь Масато пропахнет этим дурацким табаком. Иногда Масато дразнил ее, нарочно при ней делал вид, будто собирается курить, поигрывал зажигалкой. И каждый раз ожидал, что сигарета у него во рту осыплется пеплом под уничтожающим взглядом зеленых глаз. Но обычно все же считался с Макото. И иногда позволял себе маленькое послабление. Как сегодня, например. Успешно обманываясь иллюзией, будто время так летит быстрее. Другое волшебство было ему не по силам.       В отличие от Макото.       …Кино Макото состояла из противоречий, так было всегда. И именно это делало ее цельной, настоящей, неповторимой. Нежность и сила, храбрость и застенчивость, обостренное чувство справедливости и стремление окружить всех и каждого заботой и теплом. Она трогательно краснела, но рука у нее всегда была тяжелой. Она ничего и никогда не боялась, но с недоверием и опаской относилась к самолетам. Она любила цветы, мягкие подушки, вишневый пирог и порядок в доме. Она занималась единоборствами и прекрасно каталась на коньках. И болезненно переживала, если случайно доводилось ранить чувства другого человека.       Так было всегда, сколько знал ее Масато. А знал он Мако с детства, с того самого майского дня, когда она поселилась по соседству — у своей тетки. Девочка с огромными глазами, растрепанными каштановыми волосами, в которых застряли листья и мелкие веточки, и расцарапанными коленками однажды возникла в его жизни и по сей день бережно хранилась в памяти, словно фотография в альбоме. Да, он помнил ее совсем девчонкой. Яркая зелень глаз, неизменно стянутые в хвост волосы и две трогательные прядки по бокам лица, футболки и шорты, никаких платьев, вечные ссадины и царапины, разноцветные пластыры. Макото никогда не ревела, подобно другим девчонкам, и запросто давала сдачи. И постоять могла не только за себя, но и за других. Частенько они с Масато конфликтовали. А потом подружились.       С годами снимков-воспоминаний становилось все больше. Первый день в средней школе — Масато не смог не отметить, как идет ей школьная форма, и не без удовольствия наблюдал, как на щеках Макото расцветает яркий румянец.       Старшеклассница, выделявшаяся среди ровесниц высоким ростом и стеснявшая этого, и главный сердцеед потока, если не всей старшей школы, — в глазах многих их пара была лишь фарсом, обманкой, не понятно, зачем созданной. Масато прекрасно знал, что многие девчонки в те годы мечтали оказаться на месте Макото хотя бы на один-единственный день. Но никто из них не решался дразнить ее. И все же Мако никогда не носила обувь на высоких каблуках и отчаянно делала вид, будто ей совершенно не хочется выглядеть маленькой и хрупкой. Она немного сутулилась, словно хотела сделаться меньше. И никакие заверения в том, что она прекрасна именно такая, какой была, не возымели действия — ко всему прочему, упрямства Мако было не занимать. Но стать незаметной, слиться с толпой ей бы не удалось никогда — не тот характер. И характер этот всегда нравился Масато.       Сигарета медленно тлела, осыпаясь пеплом зазря и не принося требуемого покоя. Напряженность ожидания и ставшее привычным беспокойство — а что, если?.. — не покидали, не сгорали и не истаивали вместе с горьковатым дымом. Сегодня привычное волшебство дало осечку. Масато бросил не догоревший даже до половины окурок и втер в асфальт подошвой сапога.       Тем временем грозовые тучи заполонили все небо, сделав его тяжелым свинцовой тяжестью, неприветливым, холодным, опасно нависающим над головой. Где-то там, высоко, то ли за слоем туч, то ли внутри них самих, извивались змейками молнии и гасли. До слуха Масато доносились раскаты грома, приглушенного, но отчетливого. Дождя не было. Его и не будет. Ни единой капли воды не прольется сегодня из этих угрожающего вида туч. Масато знал. Знал, как выглядят грозы, сопровождающие каждое возвращение Макото.       Любой здравомыслящий человек уже давно забрался бы в машину и ехал дальше своей дорогой.       Встречать в грозу — не самое безопасное занятие. Масато невольно начинал нервничать каждый раз, хоть и не подавал виду. И даже шутил, мол, Кунсайту и Джедайту повезло не намного больше: подопечная одного из них невольно организовывала смерчи, а другого — являлась в блеске пожаров. А вот кому повезло безо всякой иронии, так это Зойсайту — ему обычно не грозило ничего страшнее проливного дождя и туманов. Правда, потом он с неделю ходил простуженным и действовал Масато на нервы своим несчастным видом.       И все-таки Масато покривил бы душой, если бы сказал, будто может променять Мако на кого-то другого, даже если бы такой обмен оказался возможным. Даже если бы не существовало той невидимой связующей нити, которая позволяла чувствовать друг друга без слов, за тысячи километров, в любое время дня и ночи. Родство душ — так говорила Усаги. Маленькая блондинка, подруга и второй главный ценитель кулинарных талантов Макото, шустрая и любопытная, она, казалось, была повсюду и всегда, хотя какое отношение имела к проекту «Хрустальный Токио», Масато так и не понял. Она не помещалась ни в какие рамки и даже представлялась настоящим именем, в то время как Масато и остальные сотрудники пользовались псевдонимами и часто не знали, кого и как зовут в действительности. В здании, отведенном под нужды «Хрустального Токио», Масато, едва переступив порог, превращался в Нефрита, Макото становилась Юпитер, а вот Усаги оставалась Усаги.       Первая молния ударила где-то у самого горизонта. Причудливо изломанная змейка прошила пространство, на короткий миг соединяя небо и землю.       — Ну вот, началось, — пробормотал Масато.       Время рефлексий закончилось. Через считанные минуты, если не секунды, Мако будет здесь. Значит — очередная битва за облаками закончилась в пользу людей, Юпитер одержала новую победу над очередным существом неизученным, но, несомненно, опасным.       Этот бой затянулся — не напрасно пришлось Масато ждать здесь, в очередной случайной точке возвращения. Они не обговаривались заранее никогда (по счастливому стечению обстоятельств приходились на остров Хонсю), но встречавшие, и Масато в их числе, всегда знали, куда им надлежит прибыть. Ни голосов в голове, ни картинок перед глазами. Лишь откуда-то извне приходило отчетливое понимание: нужно ехать в то или иное место. Навязчивая, требовательная мысль не слишком тяготила и не затуманивала рассудок, но вместе с тем не покидала, не проходила, пока он не отправлялся в дорогу. И исчезала лишь в момент встречи. Стоило только протянуть руку и коснуться.       Бой затянулся. Но молнии разветвлялись в небе все чаще и ближе, сопровождаемые громовыми раскатами уходили под землю, выбивали куски почвы вместе с укоренившимися в ней травами. Природа растревожена — и это хороший знак.       Макото появилась на высоте около сотни метров над землей, будто соткалась из небесного электричества. А, может, и вправду возникла из сверкающего клубка, в блеске молний, в сети электрических разрядов. Она была подобна грозной богине, сопровождаемой небесными драконами и снизошедшей до тварного мира, чтоб карать или миловать. В такие мгновения Масато особенно отчетливо осознавал две вещи: невероятную природу своей подруги детства и необходимость держать личность Юпитер в тайне. Ведь эта тайна гарантировала нормальную жизнь Кино Макото.       Расстояние, отделявшее девушку от земли, постепенно сокращалось, медленно, плавно, словно законы физики признали собственное бессилие и ее превосходство над собой, и отступили в сторону, позволили поступать так, как ей заблагорассудится.       Масато не заметил, в какой момент сделал первый шаг к тому месту, где должна приземлиться Мако, и обнаружил себя посреди душистого разнотравья. Разлившийся над полем озон вплетался в ароматы трав и полевых цветов, подчеркивал его, приятно щекотал ноздри. В движении находилось зеленое море у ног и аспидно-серое — над головой. Масато не спускал глаз с парящей на фоне грозы девичьей фигурки и сорвался на бег, когда та уже вот-вот должна была коснуться ногами земли. Последние электрические разряды, опутывавшие ее, подобно струйкам воды стекли по затянутому в зеленый комбинезон телу и ушли в почву.       О собственной безопасности Масато позабыл давно.       Оставалась только пара шагов.       Только протянуть руку и коснуться.       Еще на ходу Масато рывком расстегнул молнию куртки, в спешке едва не запутался в рукавах, но все же снял куртку и набросил на плечи Макото, уже очутившись рядом с ней. Словно этот дополнительный вес оказался непосильным для нее, Мако пошатнулась — ноги подкосились. Масато успел подхватить ее, обнять и прижать к себе, но, как назло, на короткий миг утратил равновесие. Так они оба и рухнули на колени посреди растрепанного молниями поля.       Не отстраняясь, Макото запрокинула голову, всматриваясь в небо, и, видимо, удовлетворившись увиденным, улыбнулась. Улыбка получилась слабой и словно бы принадлежавшей кому-то другому, не ей. Но взгляд за прозрачной защитной маской понемногу теплел, будто скопившийся там космический холод уходил из него медленно-медленно, неохотно. Масато приблизил к лицу Мако свое и коснулся губами ее лба. Электрические иголочки едва ощутимо кольнули губы, но тут же пропали. Грозная богиня исчезала, растворялась, пряталась до следующего раза. Оставалась Макото — сонная, теплая и уютная. И Масато обнял ее еще крепче, прижал к себе, неосознанно стремясь поделиться теплом, отогреть не тело, но душу.       — Все хорошо, — прошептал он ей на ухо, — я с тобой.       — Воздух сладкий, — раздельно и невпопад ответила Макото и улыбнулась. Но на этот раз получилось более уверенно и осмысленно.       Чего стоили слова в такие моменты и доходили ли до сознания, Масато не знал. В обычной жизни оба старались не касаться этих тем. Так уж повелось у них, что Нефрит и Юпитер существовали лишь в рамках «Хрустального Токио» и боевых заданий, за их пределами — только Масато и Макото. И Масато, который в любой ситуации подбирал слова без труда и жонглировал ими как хотел, не очень-то верил в них. Улыбки и взгляды были красноречивее. И поцелуи — трогательно-невинные в лоб, страстные и жадные — в губы. И прикосновения — порой ласковые, порой требовательные и словно бы наэлектризованные. Но ток, пробегавший между ними, совершенно точно не имел ничего общего с силой богини, пробуждавшейся для сражений под звездами.