Cobey Posse

Уже восьмой раз он бросает мимо. Снова и снова, подбирая мяч с другого конца площадки, крутит на пальце и выбрасывает в сторону. «Надоело» И, если подумать, то Юнги даже не знает, что надоело больше – гонять по площадке или гоняться за тем, чего больше нет и быть не может. Опускаясь на землю, он поначалу даже тянется к пачке дешевых сигарет, что спрятаны в заднем кармане брюк, только рука замирает на полпути. Закрывает глаза, но практически сразу же открывает. Просто там, за закрытыми веками, слишком много лишнего, ненужного, того, что болит у него внутри, выворачивая прокуренные легкие наизнанку, заставляя чуть не плеваться собственной кровью. Там слишком много Чимина. - Хен, да бросай ты уже курить, - забирая сигарету изо рта старшего, говорит Пак, сразу же выбрасывая ее через балкон. - Ты совсем охренел? - Не совсем, - улыбаясь, ей Богу, как взошедшее солнце, отвечает парень. Юнги щурится – слишком яркое солнце. Его солнце. Он ложится на холодный бетон, раскидывая руки в стороны. Это было впервые. Первый раз за свои 22 года Юнги понял, что что-то не так, не то, и совсем не так должно это быть. Он промок до нитки, пока бежал со всех ног домой. Чимин ждал его у подъезда, прячась под небольшим пакетом из ближайшего супермаркета. Даже тогда улыбался. Уже дома, стоя в футболке, которая была велика тому размера на три, Пак говорил, что он, вообще-то, пришел поблагодарить хена за песню, что все офигели, когда младший показал якобы «свой» талант. Только Юнги никогда не узнает, что Чимин сразу сказал, чья это песня. Они разговаривали до двух ночи, обсуждая последнюю игру. Чимин почти на коленях и со слезами в глазах выпрашивал сфотографировать Юнги в футболке с кричащей надписью Cobey Posse посредине. - Пора спать. Тебе еще завтра в универ, - говорит Мин, убирая чашки со стола. - Да, я помню. - Спокойной ночи, - оборачивая голову, желает старший. - Да, хен, тебе тоже. Юнги не видел ни взгляда, обращенного на его спину, ни теплой улыбки на пухлых губах. Зато: « - Хен, ты же тоже это чувствуешь?» - сшибает к чертям его восприятие, ломает понимание происходящего и вообще загоняет в тупик. Единственное, что Юнги соображает – его нагло-нежно (хрен знает, как это) прижимают к столу поясницей, жарко–жарко дыша в ухо, заставляя его теряться в сильных руках. «Мелкий ты чего? И вообще, какого хрена??» - так и остается невысказанной фразой. Единственное, что срывается с губ Юнги это сиплые стоны, сухое дыхание и немые крики, когда Чимин особенно глубоко, до одури нежно и жизненно необходимо. Юнги царапает плечи, спину, шею, захлебываясь ощущениями. Захлебываясь Чимином. Чимина слишком много, и он везде. Его руки крепко держат бедра, горячие губы зацеловывают ключицы, шепча нежную ересь, которую Юнги согласен слушать целую вечность. «Я люблю тебя, очень сильно люблю», - шепчет младший. Юнги закрывает лицо рукавом толстовки, позволяя ткани впитывать соленые дорожки, которые так и не стекают на бетон. Бросая телефон, Юнги вылетает из здания со скоростью света. Ловит первое попавшееся такси и молится всем Богам, чтобы все обошлось. Руки совсем не слушаются, поэтому расплачивается лишь с четвертого раза. Он ненавидит больницы. Запах лекарств стоит повсюду, и от этого немного тошнит. Но сейчас главное совсем не это. Мин почти вымаливает номер палаты у медсестры и бегом бежит на третий этаж, перепрыгивая ступеньки через три. В палате довольно светло, только запах лекарств гораздо сильнее и бьет по вискам. Юнги совсем не обращает внимания на это. Он боится даже дышать, когда смотрит на юношеский профиль. Сердце стучит, как ненормальное, когда встречается с родным взглядом, и Юнги начинает верить в то, что Боги все-таки существуют, потому что на Чимине только пара царапин, перебинтована левая кисть руки и такая же теплая улыбка. - Ты как? - Юнги протягивает руку к волосам, уже почти касаясь их. - Спасибо, хорошо. А мы знакомы? Он не помнит, что было потом. Только слова доктора «Частичная амнезия» и еще что-то. Сползая вниз по стене, Юнги горько ухмыляется про себя, глотая соленые слезы. Его ломает так жестоко, как никогда до этого. Он совсем ничего не видит, пытается заткнуть себе рот, чтобы не рыдать вслух. Чтобы никто не услышал. Сгибается пополам, падая на колени, когда снова перед глазами стоит Чимин. А ведь он так и не сказал младшему, что любит. Юнги кажется, что он сходит с ума, потому что Чимина видит практически в каждом. Ловит расплывчатый силуэт утром на балконе, свешиваясь на половину через перила. Видит его отражение в зеркальных витринах, не решаясь пойти в больницу. Он ему никто. Теперь. Прошло почти три месяца с того случая. Сейчас, лежа на холодном бетоне, Юнги бы на весь мир прокричал, что "Да, он тоже чувствует это! Настолько сильно, что пробить бы себе грудную клетку и сломать чертов механизм. Чтобы больше не болело. Не ломало на мелкие части, не крошило в порошок и чтобы забылось все. Так, как это получилось у Чимина. Он тоже так хочет". Было бы хорошо, если б Юнги хоть раз за эти почти три месяца убрал руку с глаз всего на мгновение раньше. Всего одно мгновение могло бы изменить многое. Например, помочь увидеть ему фигуру, что почти три месяца стоит возле площадки, каждый раз блокируя телефон, где красуется фотография старшего в футболке с кричащей надписью Cobey Posse посредине.