Vae victis

В чувства — едва ли самые приятные из испытанных — привела вылитая на голову вода. Почему-то тёплая, затекающая в левое ухо и приоткрытый рот. В нос ударил отдающий чем-то тухлым запах, а во рту появился такой отвратительный солоновато-горький привкус, что Людвиг тут же начал усиленно отплёвываться, решив, что от одного глотка этой мерзкой жидкости ему станет ещё хуже. Хотя, куда уж хуже — кажется, что полностью пересохшее горло сейчас разорвёт сухим кашлем, и вместе с этой мерзостью он станет отплёвываться ещё и кровью. Больно даже сделать вдох, горло будто царапает даже воздух, такой же мерзкий, как и вода — тёплый, влажный, тяжёлый, какой-то разряженный, пронизанный запахом крови и мочи, отрезвляющий своей отвратительностью не хуже холода. Сквозь почему-то не позволяющий снова отключиться туман в голове пробилась слабая, пульсирующая в такт сердцебиению боль в правом бедре. Через несколько секунд пришло осознание: кто-то прострелил ему ногу, это Гилберт прострелил ему ногу, когда он пытался убежать... убежать... от чего? От чего он пытался убежать? Туман в голове гудит, пульсирует, бессмысленные, раскалёнными иглами пронзающие не очнувшийся до конца мозг воспоминания накатывают волнами, будто их выталкивают из тумана ритмичные сокращения какой-то мышцы, выталкивают, как биение сердце выталкивает кровь из раны. Откуда у него такие странные мысли? Людвиг надрывно, со свистом втянул ртом воздух, когда вспомнил, что дышать ему всё же придётся. Туман отступал медленно, постепенно возвращая телу былую чувствительность, а боли — остроту. Людвиг открыл глаза. Взгляд тут же наткнулся на безумно грязную, насквозь пропитанную кровью повязку на раненом бедре. В другой ситуации немца бы точно передёрнуло от отвращения, но сейчас ему не до этого. Судя по ощущениям, он сидит на стуле. Ногами почему-то трудно шевелить, что-то сильно стесняет их движения, но это потом, потом, куда больше его сейчас пугают руки. Точнее, не совсем руки, а то, что он их не чувствует. Вообще не чувствует. Чуть дрожа от усиливающегося липкого страха, Людвиг предпринял судорожную попытку повернуть голову, чтобы убедиться, что руки на месте, увидеть их, пусть и заломленные за спину и затёкшие до потери чувствительности. Через секунду до него дошло: руки связаны, связаны крепко, связаны, как и ноги, и верёвка трёт голую кожу, когда он пытается изогнуться, чтобы заглянуть себе за спину. Почему он... связан? Почему находится в этой маленькой обшарпанной комнатке, свет в которую проникает только сквозь зарешеченное окошко под потолком, а единственный предмет в ней — стул, к которому он привязан? И как много времени прошло с того момента, когда он... когда он... когда он — что? Ещё один вопрос без ответа. Он может вспомнить почти всё. Почти — это те события, из-за которых он здесь оказался. Они как будто нарочно кем-то стёрты. На плечо опустилась тяжёлая рука. — С добрым утром. Людвиг даже не вздрогнул. Такой знакомый хриплый голос, стальным стержнем ввинчивающийся в уши, скальпелем вскрыл отвратительный гнойный нарыв забытого, сорвал с последних воспоминаний пелену и поставил всё на свои места. Баден. Великое герцогство Баден. Неудачная революция. Сдавшийся прусским войскам Раштатт и окунувшее во времена эпидемии Чёрной смерти желание бежать как можно быстрее, дальше и дольше. И выстрел Гилберта, не пожелавшего его догонять. — Ты же всё помнишь, верно? — Байльшмидт вышел из-за спины брата и остановился напротив, скрестив руки на груди. — Не вынуждай меня... рассказывать. Его голос слегка дрогнул на середине фразы. Людвиг не услышал. Людвиг вообще ничего не слышал, внимательно вглядываясь в лицо брата. Где-то внутри потревоженным зверем шевельнулись злость и обида. Людвиг прекрасно помнил это выражение лица. Такое же лицо было и у Саксонии, когда он двумя годами ранее тоже пытался скрыть презрение за печальной улыбкой. Только если Саксония понял, что актёр из него паршивый, и вскоре предпочёл скрыть уже лицо за длинными светлыми волосами, то Гилберт не понял. Или просто не захотел, желая искусственным сочувствием ещё сильнее унизить побеждённого брата. — Ты меня слышишь? Ты помнишь Баден? Людвиг промолчал. То ли из-за настойчивой мысли, что если он что-нибудь скажет, то горло точно пойдёт кровоточащими трещинами, то ли из-за какой-то детской, но оттого не менее сильной обиды, внезапно будто пережавшей это же самое горло. А потом понял, что, какой бы ни была причина, решение отмолчаться было крайне опрометчивым. Точный удар в солнечное сплетение странным звуком, напоминающим тот, которым сопровождается рвотный позыв, вытолкнул из лёгких весь воздух. Задохнувшись, Людвиг захрипел и попытался согнуться, на секунду забыв о верёвках. Кашель и хрипы не наполнили рот медным привкусом, а значит, не наполнят его им и попытки говорить, — отметил революционер. — Мне повторить вопрос? — Д-да. — Да — что? — Я... я слышу. И помню. — И что же такое ты помнишь? — Всё. — Я бы ударил тебя ещё разок за такую глупость, — недобро хохотнул Гилберт. — Если бы ты был человеком, конечно. Какое счастье, что ты такой же, как и я. Людвиг рефлекторно напрягся после слова "ударил", но даже после продолжения фразы не смог заставить себя расслабиться. С Гилбертом было что-то не так. — А раз ты такой же, как и я, я могу бить тебя сколько угодно. Гилберт замахнулся для удара. В шутку или всерьёз — проверять не хотелось. Людвиг дёрнулся в сторону, опять забыв, что привязан к стулу, и с грохотом упал на бок, ударившись головой и плечом. — Трусливый идиот, — заявил Гилберт, быстро вернув Людвига вместе со стулом в вертикальное положение. — Боишься боли, да? Или меня? Или, быть может, и того, и другого? Я ассоциируюсь у тебя с болью? Или боль ассоциируется со мной? Людвиг только помотал головой, не глядя на брата. Перед глазами всё плыло, его тошнило. Хотя блевать он сейчас сможет разве что желчью. — Нет? Что — нет? Братик, ты какой-то неразговорчивый. Может, у тебя лицо затекло? — Гилберт схватил брата за волосы, заставляя посмотреть на себя, и наклонился сам, чтобы их лица были на одном уровне. — Хотя нет, вон, как скалишься. Больно, да? Чего опять молчишь? Ох, неужели всё-таки затекло? Удар в челюсть у Гилберта точный, хорошо поставленный — не выбить зубы, не сломать челюсть — и оттого ещё более болезненный. Байльшмидт усмехнулся и отпустил волосы брата, который тут же сплюнул кровь из прикушенного языка в сторону. Больно. Чёрт побери, очень больно. — Знаешь, зачем я здесь? — Гилберт осклабился, довольный злым взглядом исподлобья, которым его наградил брат. — Меня попросили тебя избить. С чувством так избить. Деморализовать. Знаешь, верхушка очень обеспокоена твоим поступком. Чего ты хотел добиться? Ты хотел стать страной, да? Не хотел больше олицетворять просто немецкий народ, захотел стать настоящим, нарисованным на карте? Ну, отвечай. Я никуда не спешу и бью больно. — Да. — Судорожный свистящий вдох и ощущение злой влаги, колющей глаза. Как вовремя ему захотелось разрыдаться. — Да, чёрт побери! — А теперь ещё и губы дрожат. Замечательно. — Я хотел стать настоящим, да! Да, мать твою! Гилберт смотрел. Просто смотрел и молчал. В его взгляде было столько презрения и той отвратительно слащавой жалости, с которой некоторые люди смотрят на прокажённых. А ещё он слабо качал головой и поджимал, чуть кусая, губы, и в их уголках появились крошечные морщинки. Столько деталей, и все они были куда красноречивей слов. Все они складывались в то, что Людвиг сейчас больше всего боялся услышать. Боялся именно услышать, потому что сам уже всё понял, но не хотел подтверждения своим мыслям. Пока Гилберт молчит, можно думать, что он ошибается. От этого немного легче. Людвиг совсем не хочет, чтобы Гилберт говорил. Людвиг сидит, чувствует, как влага скапливается в уголках глаз, и закусывает губу, пытаясь унять дрожь. Не надо. Не надо говорить. Не надо ничего говорить. Я всё понял. Пожалуйста, не надо... — Ты не нужен, брат. Возможно, нежность в его голосе только послышалась. Та нежность, с которой он много лет назад успокаивал младшего брата, разбившего коленку. Тогда Людвиг и подумать не мог, что Гилберт когда-нибудь таким же нежным и родным голосом скажет самое страшное, то самое, что Людвиг всегда боялся услышать, от чего в детстве иногда просыпался в холодном поту от собственного крика. — Не нужен. Ни мне, ни Саксонии, ни Баварии, ни кому-то ещё. Теперь станешь не нужен и Бадену. Не нужна нам единая страна. Народ — пожалуйста, но не страна. Хотелось расхохотаться. Просто наплевать на пересохшее и саднящее горло и истерически расхохотаться. — Ты меня понял, Людвиг? Будь хорошим мальчиком. Не нужно показывать зубы, а не то их выбьют. Людвиг плюнул ему в лицо. Просто чуть подался вперёд и плюнул, хотя до этого был готов поклясться, что слюны у него не осталось. Гилберт моргнул. По его щеке стекал сгусток вязкой слюны с прожилками крови. По щеке Людвига стекали злые слёзы. Потом Гилберт ещё раз моргнул, втянул носом воздух, вытер щёку тыльной стороной ладони и без замаха ударил Людвига кулаком в скулу. Голова мотнулась вправо. Людвигу показалось, что его ударили чем-то металлическим. Чем-то холодным, особенно для горящей кожи лица. Ах да, перстень Гилберта. Людвиг почувствовал, как лопнула и чуть разошлась кожа там, где вдавился металл. Больно. Наверное, потом там будет отёчный синяк с небольшой раной посередине. Наверное, теперь перстень Гилберта будет в его крови и слезах, которые продолжали течь по щекам, на левой щеке мешаясь с кровью и мутными багровыми каплями капая с подбородка на голую грудь. Гилберт равнодушно посмотрел на свой перстень, снял его, сунул в карман форменных брюк. И, коротко замахнувшись, ударил Людвига ещё раз. Губы лопнули перезревшими вишнями. Людвиг сглотнул наполнившую рот кровь — "Хоть какая-то жидкость", — отметил он — и облизнулся, чувствуя лёгкое жжение и горячую вязкую жидкость, нитями падающую на подбородок. — Ублюдок. Гилберт заржал. Не засмеялся, даже не захохотал, а именно отвратительно, по-лошадиному, заржал. — Кто из нас ублюдок, братик? А впрочем, не отвечай. Если ты ответишь, уверен, я выбью из тебя всё революционную дурь. Ты понял меня? Нам не нужна революция. Не нужна страна в твоём лице. Людвиг поднял голову и посмотрел в лихорадочно блестящие глаза Гилберт, изо рта которого стекала тонкая нить слюны. Альбинос точно хотел сказать что-то ещё, но заткнулся, встретившись взглядом с братом. И почувствовал страшное желание снова заржать, когда увидел маску ярости, ненависти и бессильной злобы на его лице и в глазах, которая так комично смотрелась в сочетании с разбитыми губами и скулой, кровью и слезами на уже отекающем красном лице. — Ладно. — Гилберт кашлянул. — Ладно. Я всё понял. И надеюсь, что ты найдёшь общий язык с нашим тюремщиком. Чудесным парнем, надо заметить. И почему все так упорно называют его чокнутым садистом?.. — Байльшмидт мысленно усмехнулся, успев увидеть испуг, мелькнувший на лице брата. — Я пошёл. Давай попрощаемся, братик. Подошва кожаного сапога Гилберта, со всеми налипшими на неё кусками подсохшей грязи и мелкими веточками и листочками вписалась точно в нос Людвига — ему же просто показалось, что что-то хрустнуло, правда? — а спустя секунду солнечное сплетение отозвалось тупой болью на второй удар. Перед глазами вспыхнули и тут же погасли, оставив темноту, мириады ярчайших звёзд, и Людвиг подавился стоном, почувствовав, что не может нормально вздохнуть. Несколько секунд потребовалось его организму на то, чтобы снова начать в полной мере ощущать материальный мир. Гилберт быстро вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и прислонился лбом к холодной стене, стискивая зубы и до побеления и так смертельно бледной кожи на костяшках сжимая кулаки. Безумно хотелось верить, что в глаза и правда насыпали песок, а губы дрожат не от страшного желания разрыдаться. Безумно хотелось верить.