Гилберт смотрел. Просто смотрел и молчал. В его взгляде было столько презрения и той отвратительно слащавой жалости, с которой некоторые люди смотрят на прокажённых. А ещё он слабо качал головой и поджимал, чуть кусая, губы, и в их уголках появились крошечные морщинки. Столько деталей, и все они были куда красноречивей слов. Все они складывались в то, что Людвиг сейчас больше всего боялся услышать. Боялся именно услышать, потому что сам уже всё понял, но не хотел подтверждения своим мыслям.