Сильфиада. Книга Судеб.

      Я знаю - где-то есть страна моей мечты. Там я – это существо сильное и прекрасное… какая разница, как я там выгляжу! Сущность от этого не меняется. Это существо может ходить среди волн в бурю и смеяться среди разверзшейся зеленой бездны под белоснежными брызгами пены.       Оно может рушить горы и созидать их заново, оно прочно, как сталь - упругая полоса стали, нож.       Оно легко, как облако, и так же прекрасно. Оно рождается с розовым рассветом, под легкими перьями тумана, оно живет в изумрудной стихии ласковых шелковых волн. Там я – совершенна. И никто не смеет сказать мне обратное.       Там я – свободна, так как того желает моя душа, скованная здесь телом.       Там мой танец – смысл жизни; музыка, что звучит во мне – закон природы.       Там я – это я! *****************************************       - В Юдин! – в её голове, наконец, оформилась мысль, что принес с собой Ветер. Зачем – она не знала, но ветер звал её, манил, заставлял… он рвал листья, ломал ветки, словно хотел вырвать деревья с корнями из земли, он крушил все вокруг, будто хотел увлечь, утащить все с собой – в Юдин. Он все крепчал, наполняя комнатку запахом свежего дождя, мокрой травы и моря. Яркая молния прочертила на миг посветлевшее небо, и гулко зарокотал вдалеке гром. Сильнее заметались белые занавески, взлетая прозрачными нежными крыльями, надуваясь пузырем. Холодный поток охватил разгоряченное лицо. Мысли, словно подгоняемые бурей, побежали быстрее.       В Юдин! Сегодня же! Купить билет! Ветер рванул крепче, нетерпеливее, и она мотнула головой, прогоняя неверную мысль.       Нет, не билет! К черту билет! На машине, сию же минуту! Зов не может ждать! Словно соглашаясь с нею, ветер разбушевался не на шутку, заставляя листья аплодировать ей – даже ценой своих хрупких жизней!       Ветер вливался в её кровь, заставляя её кипеть. С лица её исчезла усталость, неуверенность испарилась. Осталась решимость. Решимость и общность с ветром – мятеж и жажда странствий.       Да! Она едет!       Буря за окном рванула пелену дождя, вскипавшую пеной, и с подоконника упала ваза, разбившись на мелкие осколки. Кто-то шевельнулся в темноте комнаты, раздался недовольный голос:       - Ты что, не слышишь – ваза разбилась? Зачем ты раскрыла окно?       …Она вздрогнула, и волшебное наваждение исчезло. Просто дождь; просто ветер, сильный ветер, гоняющий тонкий тюль. Юдин? Как она может ехать в Юдин, если здесь Он? Он её не отпустит.       Неуверенность тут же вернулась, вцепилась острыми коготками в неё, паника и отчаянье овладели ею, но…       Она должна ехать в Юдин! *****************************       - Извини, - произнесла она, - но я должна уехать. Это… я не знаю, что это, но оно сильнее меня.       Её голова грустно поникла; в наступивших грозовых сумерках её лицо было не видно, но он понял – она плачет.       - Это сильнее тебя? – резко и зло поинтересовался он. – И сильнее твоей любви ко мне? Отлично, нечего сказать! Давай, уезжай!       Он хорошо изучил её; настолько хорошо, что знал – его упреки и злость, его угрозы уйти от неё удержат её. Это срабатывал всегда – ослепленная любовью женщина фанатично боготворила его и боялась потерять, тем более что с первых же дней их знакомства он старательно внушал ей, что она чудовищно некрасива, и никто больше, кроме него, не захочет быть с нею. Неуверенность в себе и его слова сделали свое дело: она стала бояться остаться одна, тем более, что он постарался вытеснить всех остальных из её мира, и сам стал всем её миром.       Может, потом и угасла её любовь – в глубине души ему это было все равно, лишь бы на месте оставалась рабская зависимость, позволявшая ему получать от неё все, что заблагорассудится. Да! Рабская зависимость – это сладкая власть над беззащитным человеком, из гармоничной личности превращенном в ничтожество - жалкое, мелкое… Он сам был таковым, и просто не мог позволить ей быть выше его. Кроме того – господи, какое же это наслаждение – любоваться на дело своих рук, видеть, как человек страдает и знать, что ты в любой момент властен прекратить эти страдания… или же многократно усилить их!       Но на сей раз это не сработало; беспечно тряхнув волосами, она подняла голову, и её глаза блеснули в темноте неожиданно дерзко и гордо.       - И пойду, - спокойно ответила она. В его ушах стоял стеклянный звон, с которым разбивались вдребезги его власть над её волей. – Что бы ты мне ни говорил, - в её голосе, изменившемся, звучном, послышались стальные нотки. Зов, подгонявший её, зачаровывал и манил, и это чистое влечение было сильнее её тяги, извращенной и чудовищной тяги к этому человеку. Кроме того – а что, собственно, их связывает?! Любовь? Ха! Она давно умерла.       Её решимость испугала его, он отступил; так, как сейчас, она смела разговаривать с ним лишь в начале их романа, когда была независима и смела, уверена в себе.       - Ты в самом деле уедешь? – прошептал он, потрясенный. – Ты сможешь бросить меня лишь потому, что тебе так хочется?       - А я что, должна остаться здесь лишь потому, что так хочется тебе? – резко ответила она. Он опустил глаза, мучительно кусая губы. Она не видела четко выражения его лица, но чудесно знала – в данный момент это маска, означающая обреченное смирение жутко обиженного (и совершенно незаслуженно!) человека.       - Тебе абсолютно безразлично мое мнение? – деланно грустным голосом произнес он. Она кивнула:       - Я уезжаю. Это все, что я могу сделать в данный момент.       - Я люблю тебя.       Эти слова вызвали раздражение – бешеная ярость накрыла её с головой, словно он произнес эти священные слова своим мерзким масляным ртом, обожравшись говна и не вытерев губы! Такой вонючей пастью можно только изрыгать гнусные ругательства и врать, врать!       - И поэтому тебе будет лучше, если я останусь рядом с тобой, продолжу тебя, нахлебника и тунеядца, кормить, одевать, и не выясню причины своего беспокойства? – раздраженная грязной фантазией, выкрикнула она. – Это эгоистично, не находишь?       - Не говори так, - трагично прошептал он; его веки и выпяченные губы набухли (словно нечистоты изнутри напирали все сильнее, вот-вот вывалится фонтан наружу), и он изготовился заплакать. Та-ак! Сейчас пустит слезу наверняка. Ветер крепчал; раздражение усиливалось – Зов жег, манил, звал, заставлял лететь, бежать ему навстречу. У неё кружилась голова, силы и терпение были на исходе.       - Прекрати истерику, - зашипела она; он не поднимал головы, словно был сломлен горем. Ах, как знакома ей эта поза! Этой позой он всегда усмирял её негодование, её бунты, вызывая нестерпимую жалость. Жалость – вот что было основой их отношений. Стоило ей объявить об их разрыве и своей независимости, как он начинал истерику – рыдал, кидался из стороны в сторону, бился головой, причиняя себе порой травмы (правда, пустяковые) – и она неизменно жалела его.       Но сейчас Зов контролировал её; она, может, и пожалела бы его снова, и осталась бы, но Зов не давал ей сделать этого. Он насильно раскрывал её зажмуренные глаза, он пел ей в закрытые было уши: «Смотри! Кого ты жалеешь?! Ради кого ты губишь свою жизнь? На кого ты променяла целый мир, запершись в четырех стенах? Идем со мной! Я дам тебе свободу; запах луга и горячего от солнца сена, солнце в небе и реку там, за крутым берегом, и смех, много смеха!»       Зов породил в ней новое существо, неудержимое и строптивое, горячее и мужественное – ни за что она не позволит этому сопляку командовать и капризничать!       - Не бросай меня, - всхлипнул он; она брезгливо поморщилась – Боже мой! И это слюнявое создание имеет какую-то власть над ней? Жалость – вот на чем он играет. Ничтожество; он издевается над ней и мучает её, но стоит ей лишь бровью повести, как он тут же заливается слезами, притворяется несчастным и брошенным, отчаявшимся, способным на любой опрометчивый глупый шаг – вплоть до самоубийства. Все, что угодно, лишь бы снова залезть ловко ей на шею, шмыгая сопливым носом! Только вот непонятно – она-то отчего должна мучиться и оставаться с ним, чтобы удерживать его от идиотских поступков? В его добровольный уход из жизни она не верила – его отчаянные крики были ни чем иным, как истерикой капризного ребенка, требующего игрушку; и все же она оставалась с ним. Но не теперь! Ветер крепчал; Зов усиливался.       - Ничтожество! – рявкнула она, теряя терпение. – Слюнтяй! Мне надоело, уже давно надоело жить рядом с вечно ноющим существом, которое и мужчиной-то, по сути, не является! Ты вечно плачешь и ведешь себя как баба-истеричка! Ты надоел мне! Надоели твои дикие выходки – надоело, что ты запрещаешь мне читать любимые книги и видеться с друзьями, надоели твои запреты и критика, касающиеся моих нарядов! Мне надоело видеть тебя одного вместо целого разнообразного мира, который ты пытаешься от меня заслонить! Я думала, - она захохотала весело, - что мир – это грязный вертеп… Я ошибалась; я же не видела мира все эти годы! Вместо него я видела лишь тебя, раздувшегося как мерзкая уродливая жаба! Я думала – мои мечты глупы и несбыточны, я думала – мир черен и мертв… Нет, мир прекрасен! А уродлив и гадок – ты! Прочь с глаз моих, я не желаю больше видеть и слышать твою мерзость! Я уезжаю, нравится тебе это или нет, - она отпихнула его с дороги и бросилась бежать; сердце её гулко билось, но это были удары счастья и возрождавшейся жизни.       - Вернись! – завопил он, паникуя.       - Лишь из жалости? – послышалось откуда-то издалека. – Мне не жаль тебя.       - Я буду ждать тебя! – взвизгнул он. – Слышишь?!       Завелся мотор; Зов нарастал. Её звали, её ждали!       Она уехала, ни разу не обернувшись.