Сильфиада. Книга Судеб.

      Ушли; ну что за гады!       Пред из окна видел, как этот сопляк Зед вертелся вокруг какой-то девицы. Она убежала, и он помчался за ней… конечно! Сами - по девкам, а его, Преда, оставили одного.       Точнее, с ней – ненавистная баба, та, из-за которой он оказался здесь, сидела теперь на диване, лупая своими бесстыжими глазами. Надо же быть такой стервой, чтобы упечь человека Бог знает куда – и за что! За дело столетней давности! Ну, была любовь – и не стало, ну ладно – кинул он её, так что же теперь, убить его надо?! Ведь пережила же она это, вон сидит, жива-здорова; впрочем, то, что сидит – это, наверное, не совсем она…       - Ну?! – её взгляд бесил его; она сидела молча и неподвижно, следя за его нервными передвижениями, словно ожидала момента, когда он взбесится, не выдержит, взорвется… - Зачем ты здесь? Ты мне не нужна ни под каким видом, ясно? Прошло много лет! Все кончено! Убирайся домой. Уходи. Я не хочу тебя видеть. Я ненавижу тебя. Ты – гадкая приставучая дрянь, ты мне никогда не была нужна, я притворялся всегда; я врал тебе. Я просто хотел потрахаться со смазливой девчонкой, и все. Вот такой я подлец. И ты с этим ничего не сделаешь, я не изменюсь к твоей вечной радости.       Она выслушала эту тираду, полную яда и язвительности, молча. В её глазах не отразилось ничего. Абсолютно. Тишина.       - Я знаю, - сказала она, наконец. – Я знаю. И мне всего этого не надо.       - А какого же хрена тебе тогда нужно?! – заорал он. Она снова некоторое время спокойно и невозмутимо молчала, все так же глядя на него жуткими прозрачными и задумчивыми глазами, перебирая в уме всевозможные варианты ответов – кто знает, хотела ли она пощадить его чувства, или наоборот, желала уязвить посильнее.       - Я была счастлива с тобой недолго, - ответила она наконец. – Затем ты связал меня на долгих полтора года, не уходя, но и не оставаясь со мной. Не давая мне забыть тебя и просто жить. Полтора – нет, два года, что я провела в ожидании тебя, но не с тобой… практически одна. Два года упущенных возможностей. Два года одиночества. Сколько бы ни было – верни мне два года моей жизни, которые я подарила тебе, и мы в расчете.       Он истерично усмехнулся.       - Ах, значит, вот как? Даже сейчас, после стольких лет, ты ничуть не поумнела? То есть, ты не собираешься от меня отвязываться?       Она и бровью не повела:       - А ты не собираешься возвращать мне моих лет, потраченных на тебя?       - Каким… образом я это сделаю? – взорвался он. – Отстань! Я и так уже здесь, в этом дурдоме! Неужели тебе мало этого, неужели ты не удовлетворена своей дурацкой местью?! Тебе что, надо, чтобы я встал на колени и вымаливал у тебя прощение? – он бухнулся на колени и комично распростер руки.- Ну, вот я на коленях. Умоляю о прощении. Довольна?       - Прекрати выгибаться, - спокойно, словно думая о чем-то своем, ответила она. – Мне до фени все твои эмоции. Я тебе серьезно говорю: все в твоих силах. Тебя все водят за ручку и складывают желаемое тебе в ротик, а ты все еще ничерта не понял. Даже Слепого Пророка тебе предоставили… Короче, для особо одаренных объясняю: тебе нужна Действительная Сильфиада. Там описано все – и наша встреча тоже, и все, что последовало позже. Тебе нужно лишь найти страницу и переписать её – всего одну строчку: вместо «познакомились» - «разошлись, и более никогда не встречались». И все. И ты забудешь и это место, и все-все, как страшный сон. Да этого и не будет. Нечего будет забывать. Понимаешь?       - А Сильф Торн? Он-то мне зачем?       - Ну неужели ты, нормальный здравомыслящий человек, веришь в эту бредятину, которую я тебе тут плету? А вот Торн – он не только поверит, но и воплотит в жизнь. Он всемогущий. Он доверчив и чист, как ребенок, и потому может вдохнуть жизнь в любую красивую сказку. .       Пред, нахмурив лоб, задумался.       - А почему ты называешься тут Слепым Пророком?       Она снова неуверенно пожала плечами.       - Ну, видишь ли, я могу тебе напророчить все то, что нужно сделать, и что будет правильно. Но я не вижу твоего выбора. Я не знаю, как ты поступишь.       - А у меня есть выбор?       - Выбор есть всегда.       - И если я сделаю другой выбор?..       - Зачем спрашивать? Сделай – и увидишь, - уже нетерпеливо ответила она. Его острое лицо исказилось нехорошей, злой улыбкой:       - Ну так вот, - произнес он. – Я выбираю вовсе не то, что ты тут мне… напророчила. Я хочу застрять здесь навсегда. Я, может, и сделал бы то, о чем ты меня просишь; но лишь для того, чтобы сделать тебе побольнее, я останусь. Я буду рядовым человеком, как все тут, я поселюсь где-нибудь в дешевом районе, буду жить тихо, ходить на работу, привыкну к дурацким улыбкам аборигенов, когда-нибудь женюсь, и всю свою жизнь даже думать о тебе не буду!       Он очень хотел, чтобы она испугалась, заплакала, закричала, ответила голосом, полным язвительности, горечи или яда.       Он хотел сделать ей больно.       Но не смог.       Она так и осталась невозмутимо спокойна. Может, чуточку удивлена – но спокойна.       - Чудак человек, - произнесла она легко, - я же предлагаю тебе безболезненный вариант. Так будет лучше всем.       Секунда, две, три… нет. Её лицо не дрогнуло, не изменилось. Не заплакала и не взмолилась. Нет.       - Я решил, - упрямо и зло ответил он. Если бы она заплакала!       Он бы согласился на все, чтобы поскорее избавиться ото всего этого и хранить в памяти еще одну свою гадкую победу.       Словно читая его мысли, она улыбнулась.       - На этот раз, - четко произнесла она, - ты победить не сможешь. Никак.       - Посмотрим, - бросил он коротко и зло, развернулся и пулей выскочил вон.       Хлопнула входная дверь.       Тихо. *********************************       - Ах, твою мать! – выругался Зед. – Сбежал! Черт! Ну, блин! Этот лох наделает делов!       Вэд спокойно покачал головой:       - Не думаю. Все уже решено. Он выбрал путь наказания – и он его получит. **********************************       Пред хотел убежать далеко; зачем? Обида гнала и гнала его вперед. Обида и желание отомстить. За что отомстить? За попытку заставить его сделать… заставить сделать хорошо и правильно для неё. Заставить. Пусть это хорошо, но нужно было, чтобы он сам захотел. Сам дал. Не отнимать и не заставлять. Ага, сейчас прям! Разлетелась! Шиш!       Он мчался по улице; больше всего ему не хотелось бы сейчас столкнуться с Зедом – его Пред боялся. Зед имел над ним какую-то странную власть. Учуяв, что Пред опять собрался кинуть его сестрицу, Зед просто ухватил бы его за шиворот и приволок бы обратно. Он бы смог.       Красивый город; светлый. Город будущего и высоких технологий.       Пред откуда-то знал, как нужно себя вести и что делать. Какая-то часть сознания говорила, что все необходимые ему знания на прощание подарила ему она, но он тщательно отгонял эту мысль подальше и дерзко возражал – нет, я сам знаю. Она мне ничего не говорила и ничему не учила.       На первом же перекрестке он нашел паспортный стол – узкую высокую тумбу, глядящую на все четыре стороны мониторами компьютеров. Он не задумываясь набрал свое имя – настоящее имя, а не эту собачью кличку, которой наградил его мерзавец-Зед! – и получил паспорт. Быстро и почти без заминки – компьютер всего пять минут проверял, не является ли Пред бандитом.       На вокзал, скорее на вокзал!       Белое здание, пронизанное солнечными лучами, тепло и почему-то птичьи трели. Чистая светлая лестница ведет на платформу, синий бланк билета в руке – скорее, скорее! Купе, прозрачное стекло окна, небо с позолоченными облаками и убегающая стена вокзала – прощай, прощай! Все. Навсегда.       Нереальность, невероятность происходящего действовали, как анестезия – и ему снова показалось, что чья-то властная рука, опять превратив его в куклу, ворочая из стороны в сторону его головой, увлекает его куда-то (он даже не знает, куда), как и в начале этого странного путешествия - и уже ничего не зависит от него. Эта же рука безжалостно выдирает из его памяти, жизни прожитые страницы, теперь ему не нужные – тот, другой мир, другую жизнь, и втыкает на их место новую, хоть и очень чужую реальность. Вон те пейзажики, чистенькие и нарядные, за окно – это настоящее, а ночной грязный город в огнях, гудящие вонючие дымные машины – неправда, не было их, никогда и не будет. Словно бы серая пелена опускалась на видения из прошлого, и затирался мелкой старой монеткой родной город, мутные весенние лужи на грязном асфальте… Да, такое может только сниться.       Понемногу Пред задремал; мягко колыхался вагон, в окно били золотые лучи теплого ласкового солнца, зеленые поля за окном радовали глаз сочной, блестящей, как лакированной, травой…       Проснулся Пред другим человеком.       Он, наверное, даже не успел напугаться крутого поворота своей жизни, как уже стал кем-то другим. Кем-то, кто приехал в маленький город неподалеку от столицы, называющийся Торго; билет его был куплен в кредит, в счет будущей зарплаты, которую он будет получать на одном из каких-нибудь заводиков (в Торго их пять). Как все провинциальные маленькие города, Торго был зеленым – дома утопали в пышной весенней листве и мостовые были щедро усыпаны ароматной блестящей пыльцой… Никогда в жизни еще Пред не видел такого рая на земле. Отошли далеко в прошлое на его родине мосты над прозрачными речками, полускрытые тонкими нежными ивами, полощущими концы своих светлых кос в неспешных переливающихся струях, скамеечки в тихих парках и скверах – так уютно и спокойно! Ребятишки, играющие в мягкой траве, которую, кажется, невозможно ни вырвать, ни вытоптать – так стойко она топорщит яркий свой ёжик… Даже дождик, начавшийся внезапно и распугавший детвору, не возмутил тихой радости, царившей в городке. Да, это был рай земной. Но Пред, пережидавший минутное ненастье в увитой плюющем беседке, равнодушно и безучастно наблюдал за веселым переполохом на улице и за игрой веселых капель.       Он почти позабыл свою родину, и кем он был раньше – не помнил; стерся из памяти и зловредный Зед, но не уходила Она. Она - и то, что с ней связано. То, что он не любил её. И из-за неё, чтобы никогда её не видеть, уехал из Юдина. *****************************************       Сколько прошло времени? Пред не знал. День был похож на день. Один на другой. Светлый Торго умел лечить раны.       Скоро Пред полюбил один из мостиков над мелкой прозрачной речкой, и прогулки по парку, и ощущение свободы – с ним не было никого, о ком нужно было бы заботиться и думать; старые связи – он знал, - были прерваны и не было возможности их ни вернуть, ни восстановить… Он получил от завода, на котором теперь работал, дом – стандартное, комфортабельное, но безликое жилище. Из окна был виден сад и особенно цветы «золотой дождь», яркие желтые шарики.       Можно было что-нибудь изменить, но не хотелось. Пусть будет паркет и голубые шторы.       Появились друзья – одного даже звали Зед, но это имя уже ничего не значило, да и человек, его носивший, был бледной пародией на задиристого злопыхателя – Зеда.       «Мне хорошо тут, - думал умиротворенный Пред. – Мне очень хорошо».       И он уверовал в свою победу.       И в свою безнаказанность.       В памяти еще жила она, и все, что с ней связано, и побег из Юдина, но совесть не терзала его, и чувства все погасли.       Время и добрый Торго залечили эту рану надежно и добротно. Свежий ветер и прозрачный воздух словно бы смыли с его души всю грязь, и лицо его посветлело, мысли очистились…       Пред исчез с лица земли. Вместо него жил и дышал совсем другой человек. *********************************       …Он внезапно проснулся; сел на постели, дико озираясь. В окно стучал дождь, блестящие тонкие прозрачные струйки, змеясь, пришивали к стеклу свежесорванный зеленый листок. По комнате бродило сонное тепло, укутывая, убаюкивая… Что могло разбудить его в такой час?       Вчера у него была вечеринка, очередные посиделки. В раковине на кухне осталось блюдо, выпачканное кремом, бокалы, блюдца…       Роман женился; уже давно – месяц он скрывал от любопытных свою молоденькую супругу и лишь вчера соизволил представить её друзьям.       Ничего особенного; молоденькая, хорошенькая пустышка, подумал Пред, спуская ноги с постели. Подошвы ощутили нежную прохладу паркета, идеально чистого, идеально гладкого, из выбеленного дерева. Наверное, он еще не до конца проснулся, и мозг как-то странно воспринимал реальность – может поэтому обычное (и вообще-то, приятное) ощущение от соприкосновения с полом показалось ему вдруг неожиданно мерзким.       Он поспешно отыскал тапки, спасая свои ноги от непонятного неудобства, и с удивлением заглянул под кровать.       Пол как пол; чистый, белый, сухо поблескивающий… ни единой крошки, ни песчинки, которая могла бы впиться в пятку, колоться, зудеть, напоминать ему, что он еще жив! Мерзкий пол решил он, торопливо натягивая халат, пристально разглядывая ровную лакированную поверхность. Мерзкий и мертвый пол! Застелить его какой-нибудь дорожкой, тряпкой, все равно чем, лишь бы не видеть его!       Завтракать он уселся на кровать и словно нарочно крошил хлеб, роняя крошки, мусоря… Вообще-то, конечно, она - эта молоденькая жена Романа - ничего. Ну, в меру умненькая, в меру веселая...Одевается ничего, вкус есть… Но какая-то она… одинаковая. Они тут все на одно лицо – припомнились все хорошенькие молоденькие девочки, с которыми пытались его познакомить его новые друзья. Он намазывал сосредоточенно бутерброд маслом – белая пористая булка, жирное желтое масло пачкает блестящую сталь столового ножа, - и вспоминал их, одну за другой.       Первая была… Лора? Да, вроде бы… нож брякнул о белое фарфоровое блюдце с маслом, словно соглашаясь. Лора, Лора… Темные волосы, собранные в жгут на макушке, улыбка, нарядное платьице, изящные босоножки… Она щебетала, как птичка, смеялась, заваривая ароматный умопомрачительный чай… Нож еще раз нырнул в жирную мякоть масла, блеснув в утреннем свете неназойливым огоньком. Ей очень понравилось у него; она сказала, что её дом почти такой же – пять комнат, белый паркет (раз в неделю его натирают уборщики, наводящие порядок), выложенные белой кафельной плиткой туалет и ванная комната, гостиная с камином и кухня (в подарок прилагается чайный белый сервиз, ну, этот, с гофрированными краями у блюдец, если фарфор можно гофрировать, на новоселье) с угловым диванчиком. По понедельникам она заказывала на дом пирожные к чаю, по вторникам ходила в модные кафе, по средам – в гости к подругам, в четверг был гороховый суп…       Вторая была Нелли. Кажется, её привел сочувствующий Зед – он оказался парнем понимающим и деликатным; может, сам Пред не понимал, что одинок, и оттого мучился, а вот Зед понял. Понял он и то, что обычная хорошая девушка Преду не нужна – слишком пресно и скучно. И Нелли была не как все.       Когда Пред открыл дверь, ему показалось, что в его дом кто-то выстрелил фейерверком – так шумно и ярко стало от её присутствия. Она была… кажется, рыжей. Болтала без умолку и была не такой рассудительной, как другие - от неё за милю разило легкомыслием. В отличие от Лоры в её розовеньком пышненьком платьице с красненьким пояском, в голубенькой вязанной кофточке, в лакированных туфельках, словно сошедшей с глянцевой страницы модного журнала шестидесятых, Нелли была одета в коротенькое черное платьице, узенькое, как змеиная кожа. Рыжие кудряшки были коротко острижены, вместо аккуратных благопристойных лодочек на маленьких ножках были надеты кокетливые туфельки на длинных тонких шпильках.       - Миленько тут у тебя, - произнесла она тоном отнюдь не восторженным – вот ведь еще одна беда всех здешних девиц! Абсолютно все хорошо воспитаны, и абсолютно все восторгаются, широко раскрыв хорошенькие глазки и округляя ротики: «Боже мой, какая прелесть!»       Пред не верил им.       Нет, он знал – им всем действительно нравится, и они искренни, но…       Неужели они все думают одинаково?! Вот в чем фикус-пикус - ни одна не сказала: «Мило, но вот тут не хватает…» «Хорошо, конечно, но я бы сделала…» Все одинаковые. Как запрограммированные.       Как роботы или куклы.       Это кто-то один так задумал; и свои мысли он умудрился запихать им всем в головы, как пластинку в говорящую куклу на конвейере.       И все бы хорошо – да вот только этот самый один не устраивал Преда. Как женщина.       Нелли не стала спрашивать, можно ли разуться, а просто прошла в дом. Глядя ей вслед, Пред тихонько засмеялся, и это был первый раз, когда он засмеялся так искренне и весело. И Зед, умудрившийся порадовать его, тоже был рад – поспешно снимая туфли, прыгая на одной ноге, он многозначительно подмигнул и скорчил этакую понимающе-озабоченную рожу: о как! Видал, какая плюшечка?       - Чистенько, - произнесла Нелли откуда-то из комнат. – Но чего-то не хватает… как-то скучненько у тебя. Ты бы картинку какую повесил, что ли, или просто наплевал на обои – все веселее.       Пред расхохотался и шлепнул Зеда по спине, отчего тот едва не воткнулся носом в пол, и поспешил за гостьей.       Впервые ему понравилось в девушке все – и как она ходит, заложив руки за спину и крутя маленьким носиком из стороны в сторону, и как она корчит недовольные рожицы, и как она смеется… Поедая блинчики с вареньем, она капнула яркой начинкой на скатерть – и не заохала в ужасе, как сделали бы все прочие девушки, а просто стерла пятнышко салфеткой. Это был веселый вечер.       Камин, освещая комнату ярким пламенем, грел, угощение было вкусным, как никогда – они ели и болтали, рассказывали какие-то глупости, и Зед даже осмелился пересказать какой-то анекдот, который приличную девушку вогнал бы в краску. От анекдота они смеялись – Нелли поперхнулась и закашлялась, и испачкала губы вареньем, и отерла их прямо пальцем (да еще и облизала этот палец). И это было… как-то по-настоящему, живо, естественно и вовсе не противно. На короткое время Пред почувствовал себя не таким одиноким и не таким чужим. Ему было хорошо.       А потом она все испортила.       Она разбила чашку – одну из его сервиза; дребезг и осколки вызвали у него новый взрыв хохота («к счастью!»), но…       - Господи, - улыбка моментально испарилась с её лица, и исчезла легкомысленность; а глаза округлились и в них заблестели слезы, лицо переменилось, словно с него стащили маску или же старую кожу – теперь это была стандартная мордашка хорошо воспитанной девочки, расстроенной не на шутку разбитой чашкой и устыдившейся своей ужасной неловкости. Вся её разбитная бравада теперь, в свете этих растерянных, умоляющих глаз, казалась показной и ненастоящей, хорошо отрепетированной, а крикливое платьице – она словно стащила его из маминого шкафа, и теперь ей было очень стыдно и неловко, и она зябко обнимала худенькие плечики, словно бы хотела закутаться в привычную голубенькую кофточку…       - Ну, что ты, - дрогнувшим голосом произнес Пред, чувствуя, как жизнь замирает внутри него, и все то, что вдруг ожило сегодня, рассыпается в прах, оставляя в пустоту. – Из-за чашки…       - Ой, мне так стыдно, - всхлипнула она. – Но я обязательно… у меня есть такой сервиз, и я завтра же принесу… ***************************       - Н-да, - протянул задумчиво Зед, пуская кольца дыма. – Слушай, на тебя не угодишь!       Осколки злополучной чашки так и валялись на полу; в камине догорали дрова, и красные огоньки бегали по черным поленьям. В комнате было темно и жарко, красноватые сполохи еле отражались на стенах.       - Ну, эта-то чем была плоха? – спросил Зед, оглянувшись на Преда. Тот пожал плечами, глядя на огонь.       - Да ничем. Наоборот – слишком хороша… Для меня.       Зед лишь всплеснул руками и мученически закатил глаза.       - Ну, знаешь! Она – самое легкомысленное, самое беззаботное создание из всех, кого я знаю! Ну и самое… порочное… кхе…       Пред ухмыльнулся:       - Да брось ты! Такая же милая и хорошая девочка, как и все; может, даже лучше других, в ней индивидуальность хоть какая-то есть.       Зед смолчал.       - Я бы хотел, - Зед ни о чем не спрашивал, но Преду хотелось выговориться, - чтобы горел огонь, и мы сидели бы вдвоем; у неё разрумянились бы щеки и губы; мы бы слегка выпили вина – хорошего вина… Мы валялись бы у камина на ковре, ели бы какую-нибудь дрянь из кафешки на углу, болтали бы о ерунде… И было бы хорошо. Но ни одна – ни одна из них не согласится растянуться на животе перед камином в своем розовом платьице…       Зед присвистнул.       - Ну, ты даешь! Это слишком интимно – в конце концов, на лбу у тебя не написано, что ты сочтешь такое поведение красивым, а ни одной девушке не улыбается перспектива прослыть невоспитанной.       - Да что такого?! Это просто мечта, красивая мечта, и все! Неужели нет никого, кто разделил бы её со мной?!       - Наверняка есть, - очень спокойно ответил Зед. – Я даже больше тебе скажу – может, какая – нибудь из них мечтает выпрыгнуть из своего чистенького платьица, распустить волосы и лопать тут вишневый пирог в твоей рубашке. Но это - её мечта, её сокровенное. И она не обязана вовсе раскрывать свою душу всякому встречному.       - Ну, началось! Хватит читать мне морали – я же не в постель её тащу с первого же свидания!       - А это почти одно и то же, - пропустив мимо ушей раздраженный рык Преда, ответил настырный Зед.- Женщина не ляжет с тобой в постель, покуда не сочтет тебя достойным её любви, достойным прикасаться к её телу, покуда не поймет, что ты воспримешь её именно так, как нужно - не будешь, например, гоготать, если она будет стучать пяткой в стену от восторга, и умилишься, глядя, как она пускает пузыри во сне… секс так же интимен и индивидуален, как записи в дневнике – так? Ну так вот, если спать с тобой согласится не всякая, то почему ты думаешь, что свой дневник тебе доверит любая?       - Ерунда! – резко ответил Пред. – Трахнуться можно уговорить любую.       - Любую?       - Любую.       - И что, многих уговорил? Много у тебя было женщин? – Зед хитро прищурился.       - Много! Уж куда больше десяти! Я спал с ними и даже не подозревал, о чем они там пишут в своих дневниках!       - И что, они были с тобой счастливы?       Этот вопрос и холодный взгляд Зеда подействовали как ледяной душ. Разгоряченный, злопыхающий Пред хватанул губами воздух – и замолчал.       - Они были дуры, - зло и грубо продолжил Зед. – И идиотки, раз не ценили самое дорогое, что у них есть и что они могут подарить – свою любовь. И дарили её кому попало, в надежде, что авось попадется удачный парень. Поэтому они были несчастливы. Не могли. *********************************       Тогда они с Зедом рассорились; Пред выскочил на улицу, в темноту, под дождь, и орал ему вслед какую-то яростную, злую гадость, тогда он ненавидел Зеда… а теперь жалел об этом поступке. Все-таки, он был хорошим другом. Да, жалел…       И в голову закрадывалась уже другая мысль – он, еще не сознаваясь в этом себе самому, начинал жалеть о том, что не послушал её тогда, в Юдине. Она действительно предлагала вариант безболезненный и наилучший, для них обоих. Теперь он со всей ясностью ощущал свою чужеродность в этом мире, и сердце ныло, тревожно подсказывая, что он никогда не станет своим, никогда!       Даже насвинячить на пол за завтраком ему не удалось – невидимые уборщики тихо подмели крошки и попрятались в ниши в стенах, оставив паркет таким же безупречным, сухо и холодно блестящим.       - Снова и снова дождь, - пробормотал Пред, глядя в окно; Торго давно не радовал его хорошей погодой, солнечными пятнами на скатерти на столике под дрожащими листьями в саду, веселыми солнечными зайчиками на светлых стенах… Дождь, дождь и дождь; мутные серые потоки на тротуаре, бисерные блестящие нити на стеклах. Дождь, дождь, дождь; весь мир утонул, был смыт этим дождем. Друзья не заходили к нему – иногда он видел, как кто-то, прикрыв голову курткой, спасается от дождя, торопливо прыгая через лужи – вот вынырнул из черного провала двери кафе, три прыжка – и блестящая серая занавеска за ним задернулась, и только неясная тень барахтается за длинными бисерными нитями. А потом и она исчезает.       Было очень скучно; и он решил пройтись немного – пусть под дождем, под зонтом, но хоть подышать.       На улице, хватанув легкими воздуха, полного мелкой свежей водяной пыли и острого запаха мокрого леса (особенно свежо и сильно пахло почему-то грибами), он немного оживился и бодро зашагал к своему любимому мостику… но там было неприветливо, скучно и серо, листья вялыми рваными тряпками висели на мокрых скользких ветках. Наступив в лужу, он чертыхнулся и повернул назад. О чем, интересно, думает Создатель?! Почему этот дождь, когда все люди попрятались по домам, и вряд ли встретишь ту самую… да что теперь-то душой кривить, он знал наверняка теперь, что изменившись, он стал искать подругу.       Ему очень нужна подруга!       Женщина, которой можно было бы болтать всякую нежную сентиментальную чушь, это так приятно – а она бы смеялась… и краснела от удовольствия. Румянились бы щеки и губы, глаза были бы лукавыми, и в них танцевали бы отсветы пламени. На пустой и чистой каминной полке она расставила бы всякие милые безделушки – фотографии их двоих в стеклянных блестящих рамочках, забавные фигурки – щекастых лупоглазых зайцев из плавленого стекла, или же ярко раскрашенные глиняные статуэтки…       Она пекла бы пироги в воскресенье, сидела бы в кресле, сложив ноги на подлокотник, носила бы мягкие белые носки, отчего шаги её были бы не слышны на натертом паркете, и распевала бы в душе…       Он остановился и дрожащей рукой провел по лицу. Что происходит? Что с ним такое творится?! Виноват, наверное, город – это его отравленный воздух одурманил его, словно наркотик, и мысли все катятся в одном направлении снова и снова… Но что происходит?! Если он сбежит в другой город, то уже другой воздух напоит его своими ароматами и родит другие, но очень похожие в целом мечты - о подруге. Она будет представляться другой, и манить к себе будет по-другому, но это будет, будет! Как сказал этот паршивец Зед? «Если ты услышишь её зов, ты не ошибешься, и у тебя не будет сомнений – ты поймешь, что это она. И она тоже это поймет. И неважно, как вы будете выглядеть, и во что вы будете одеты. Но она есть, разумеется, где-то, она существует. Иначе и быть не может».       Значит, надо искать! Надо искать, ходить, смотреть в лица!       Господи, что же со мной происходит?!       - Эй, друг, ты не заболел, случаем?       Участливый прохожий; незнакомый молодой мужчина лет тридцати, может, старше. Темные глаза, темные волнистые волосы, широкие брови. Он, наверное, шел с работы домой, как и все, прикрываясь от непогоды странным пестрым зонтиком («Это жены зонт», - ответил он на недоумевающий взгляд Преда), и тяжелая коричневая кожаная куртка на его плечах влажно блестела.       Наверное, он был простым работягой – его рука, сжимающая веселенькую яркую ручку зонтика, была натруженной, жесткой даже на вид, с хорошо развитой цепкой кистью, привыкшей что-то держать, прижимать… Но, хотя и работяга, он, видно, хорошо зарабатывал – эта самая куртка из вареной кожи, прошитая ярко-коричневыми декоративными строчками, была добротной и дорогой, и промокшие туфли в тон к ней – тоже. Где-то в глубине его кармана запищал телефон, и он оживился, захлопал по груди:       - Жена, наверное… Айда-ка к нам, тут недалеко! Согреемся… Пошли, пошли!       Безмолвно подчинившись новому знакомому, Пред тупо размышлял о том, что у себя на родине он не пошел бы с первым встречным куда попало. Да его бы и не позвали, никто бы и внимания не обратил на человека, которому плохо и одиноко. А тут он идет…       Дом незнакомца встретил их приятным теплом – так шагаешь из промозглой слякотной осени в нагретое блаженство, - ярким светом, от которого невольно зажмурились глаза, и необычным вкусным запахом. Четверг, гороховый суп, напоминал удивленный разум, но обоняние говорило о совершенно другом. Хозяин шумно принюхался, кажется, это было сделано нарочно, он играл со своей невидимой женой, смешно и обезоруживающе трогательно морща нос, и констатировал:       - Ты, что ли, мамка, жаришь баклажаны?       - Ага, - отозвалась невидимая женщина; на кухне щедро зашкворчала сковорода. – Папа пришел, иди встречай.       Пока они разувались в маленькой прихожей (светло-светло-зеленые обои с листьями-лопухами, нежно-болотно-зеленый линолеум, выскобленный до блеска, коричневый квадратик ковровой дорожки под деревянной лакированной дверью), из кухни, топоча босыми пятками по серому ворсу длинной ковровой дорожки, вылетел маленький толстенький карапуз в светлой футболке, но без штанов. Прошлепав несколько шажков по чистому светлому линолеуму (невольно Пред ему позавидовал – почему-то этот незамысловатый быт показался ему уютным, очень уютным, а этот линолеум ну словно был создан, чтобы по нему ходили босиком), он без разговоров вцепился отцу в ногу, страстно обнимая колено (выше не достать). У пацана были отцовские глаза, хитрая круглая мордашка с пухлыми щечками и носом-кнопкой, а длинные волосенки на концах завивались на концах тонкими кудряшками.       - Соскучился? – отец наклонился и поднял мальчишку на руки; тот тут же вцепился в него всеми конечностями, пухлые ручонки шлепали по отцовским плечам, голые розовые пятки торчали из под мышек, и круглый ротик улыбался довольно и хитро. – Ну, проходи, проходи!       Это относилось к Преду; Пред, слегка одурев от тепла и нового, незнакомого запаха, немного потерялся, ткнулся, как слепой котенок в одну сторону, потом кинулся в другую… Хозяин, видя его замешательство, направил его в ванную – умыться, вымыть руки. Мальчишка все это время сидел у него на руках, вцепившись, как клещ, и никакой возможности отцепить его не было.       Тепло, много света, уютное старое (и наверняка любимое) кресло… Хозяин сам сходил на кухню за чаем (заодно наверняка сунул любопытный нос в кастрюльки к жене, Пред услышал её сердитую, но как-то не по-настоящему, воркотню и звуки поцелуев) и принес стащенную чуть ли не с плиты стеклянную глубокую чашку с жареными баклажанами, щедро приправленными жирным желтоватым майонезом, источающими чесночный запах, посыпанными мелко нарезанной зеленью.       - Угощайся, - хозяин вручил Преду вилку. – Сынок, сбегай к маме, принеси хлеба!       Колобок скатился с подлокотника кресла, на коем висел до сих пор кверху толстеньким задом, и деловито помчался на кухню. Вернулся топая медленно, сосредоточенно глядя в тарелку с хлебом, которую нес обеими руками, уперев одним краем в свое круглое пузко. От усердия он смешно выпятил губки и надул и без того круглые щечки.       - Вот молодец! – похвалил отец, взяв у него тарелку. Мальчишка тут же оживился, встряхнулся и мигом сиганул на подлокотник кресла, нырнув вниз головой. Пред засмеялся – мальчишка ему очень понравился. «Доброе шмыгало», - подумал Пред.       После баклажанов был борщ, потом – яблочный пирог…       От них он ушел странно возбужденный, взбудораженный…       Непонятно почему, но он расслабился. Ушли терзания, и мысли все ушли, словно прошла временная истерика – он вдруг ощутил себя дома. Ну, если не как человека, то как вещь, как кукла – но на своем привычном, законном и удобном месте. Его, словно ящик в комод, задвинули именно на его место, и он молча наблюдал за этой жизнью своими спокойными кукольными глазами. Работает, болтает телевизор – но это скорее фон, горит яркий свет, блестят натертые стекла шкафов, валяются яркие игрушки вокруг маленького столика, богато уставленного какой-то праздничной едой, бегает толстозадый толстячок (отец не может поймать его, чтобы надеть штаны), где-то отзывается на слова отца мать…       - Мамка, надень ему штаны!       - Папка, елки-палки! Ну я же занята!       Лихорадочно перебирал в уме Пред все фразы, все слова, сказанные ими… Живые! Живые и настоящие, никого не стесняющиеся. Вот о чем говорил Зед – вот она, сокровенная тайна, мечта, разделенная двумя людьми. Они говорили это не для него, а друг для друга. Его не существовало – он был просто загрустившим или заболевшим прохожим, которого пожалел отец и привел обогреться в свой дом…       В свой дом! Как хорошо в их доме!       Значит, если он, Пред, найдет свою подругу, у него будет так же хорошо? Так же будет гореть свет, так же блестеть пол?       А вдруг нет? А вдруг не найдет?       И Пред вдруг испугался. ***********************************************************       Пред повадился к ним ходить; обычно он специально выходил из дому в половине девятого и не спеша шел к своему мостику. Когда он поднимался на середину моста, его догонял новый знакомый – коротко пожимал ему руку шершавой затвердевшей ладонью, и дальше они шли вместе. На смену дождям в Торго пришли туманы; город накрыло белой шапкой, и дома было сумрачно и тихо. Тихо было и в квартире Преда – возвращаясь с работы, он с надеждой прислушивался, не стукнет ли где что-то живое? Но нет; даже лампа не разгоняла серый сумрак; он словно лип к таким вот угрюмым одиночкам, как он. А у них…       У них люстра в шесть ламп разгоняла тьму, мальчишка визгом и криком, от которого стекла дребезжали, казалось, усиливал свет, и мозаика валялась на красивом ковре разноцветными крупинками, об неё все спотыкались, накалывали ноги, чертыхались, ругались, а мальчишка расшвыривал её снова и снова. Было шумно, кричала что-то хозяйка из кухни; они втроем, эта вот семья, были сильнее любой непогоды, и их электрическая батарея разгоняла любой туман, любую сырость, яростно жаря, наполняя комнату густым сухим теплом.       Любопытно, но Пред так ни разу и не видел хозяйку. Он слышал её, она топала, отвечала на вопросы - но ни разу она не вошла к ним в комнату. Одно время ему казалось, что на кухне нет никого; что хозяин просто включает магнитофон и проговаривает заученные разговоры – совершенно сумасшедшая, бредовая мысль! Возможно, все дело в том, что Пред попадал к ним в гости в субботу, когда хозяин дома заканчивал рабочую неделю, а его жена, желая побаловать своего сластену, пекла и жарила всякую всячину, целую гору вкуснятины… Колбаски, посыпанные тертым сыром, под майонезом и кетчупом, шкворчащие в масле, грибная икра – как все это было не похоже на аккуратные «правильные» чаепития с пирожными у Преда или того же Романа с его молоденькой женой! Еще и еще раз возвращался страх – а вдруг он не найдет такую, вдруг остальные, как жена Романа – будет до конца жизни стесняться незнамо чего и ставить на стол дорогие, но надоевшие до ужаса пирожные?!       Нет, хозяйка все-таки существовала; из прихожки был виден стол, белая, чисто отмытая столешница, и табуреты под ним – иногда к нему подходила она, включить чайник, например. И, разуваясь в полутемной прихожей, он видел как свет в конце тоннеля освещенную кухню и её – в теплом синем халатике с дельфинами и пеной, в простеньких тапочках на босу ногу, с собранными на макушке в пучок волосами. Волосы, наверное, длинные, до пояса. А то и ниже.       То нет её, одни тапочки стоят под столом, а сама она шлепает босиком по маленькой уютной кухоньке; а то глядишь – уже и тапочек нет, подошла, автоматически надела и отошла.       Интересно, какая она?       Нет, не то, чтобы она ему понравилась… Просто интересно.       Ну, наверное, молодая – вон пузан маленький, её сын, лет, наверное, двух. Красивая? А бог её знает. Сзади видны лишь круглый затылок, маленькие ушки да белая ручка, выглядывающая из широкого мягкого рукава. Наверное, красивая… не может быть некрасивой, вон толстячок какой хорошенький. Конечно, он очень похож на отца, но что-то проглядывает и не совсем его. Пред начал ловить себя на мысли, что старается угадать, какая из черт досталась ему в наследство от неё… Какая? Она такая же бойкая, как и сын – отец кажется таким спокойным, уравновешенным?       - Папка, выпил таблетки?       Хозяин дома, дожевывая булочку, подскакивает с кресла:       - Сейчас!       Выдавливает на ладонь капсулу.       - Для чего это?       - Чтобы печень лучше работала, - запивает чаем. Пред рассматривает внимательно желтую коробку:       - Ну надо же! Мне тоже такие нужны!       - Купи. Очень хорошо помогают.       Еще и еще выходные; стыдливый разум что-то пытался возразить, кричал что-то, но почти инстинктивное желание вернуться туда заглушало все логические и разумные доводы. И ноги сами выносили его на мостик, под длинные косы ив, на стертые округлые камешки, из тумана навстречу новому знакомому – он появлялся из серого полумрака, желтый огонек приветливого фонаря ярко освещал его плечи и склоненную голову, играет бликами на складках одежды. Пред уже не воспринимал его как человека или собеседника. Он был лишь ключом к заветной двери. Он открывал её, и в темноту вываливалось облако тепла и света, напоенное ароматами кофе со сливками и каких-то вкусностей с кухни, а в прихожую каждый раз выбегал босоногий мальчишка, и смотрел, как они разуваются, склонив кудрявую лохматую головенку к плечу и важно заложив руки за спину.       - Привет, папка, - слышалось из кухни.       «Привет», - мысленно отвечал ей Пред. Он уже перестал прислушиваться к тому, что говорит хозяин дома, и давно мысленно беседовал с ней сам и слушал её болтовню так, словно она говорит это лишь для него. И мальчишка – это именно его он выбегает встречать, и его, Преда, ждет вечерами…       - Папка, не ругайся, - где-то болтала она, - но я сегодня не придумала ничего лучше, чем купить курицу. Я знаю, ты её не очень любишь, но мне сильно хотелось. Я сделала её в духовке, с гречневой кашей.       - Бу-бу-бу, – ответил что-то ей муж.       «Курицу? Что может быть лучше, - ответил Пред. – Умница».       - И еще мы сегодня купили фотопленку и фотографировались – ты не против?       «Разумеется, нет. Скоро сделаете фотографии?»       Пред был увлечен ею; он даже не скрывал от себя этого увлечения, и наслаждался им в полной мере, представляя себя её мужем. Совершенно автоматически зашел в аптеку и купил этих печеночных таблеток – уже взяв желтую коробочку в руки, он понял, что влюблен, и таблетки ему нужны лишь для того, чтобы выпить их, когда она крикнет мужу: «Папка, таблетку выпил?» Это было так приятно - думать, что она говорит это именно ему, что она заботится именно о нем, напоминает именно ему… Именно с ним разговаривает.       - Папка, таблетки!       «Да-да, сейчас», - это напоминание, которого он так ждал теперь каждый раз, принесло невероятное наслаждение, и он с повышенным настроением запил капсулу чаем. Она ему велела, а не кому-то еще.       «А что, если… - шальная мысль проскочила в его голове, и он едва не подскочил на стуле. – А что, если увести её? Ну, расходятся же пары, ведь так? Увести её к себе, жениться?»       Мысль ему понравилась. Воображение радостно и ярко нарисовало ему её синий халатик на его кухне, её беспечный голос, отдающийся эхом от его стен…       Нет, нет, никакого эха! Он купит ей ковер на стену, такой же, как и у них – он представил себе янтарные и кремовые разводы, мягкий плотный ворс, сохраняющий тепло… Это понравилось ему еще больше, и он ликующе и победно глянул на мужа – в скором времени её бывшего мужа.       Да, да! Он увезет её к себе, и каждый день будет видеть её, а не раз в неделю, по разрешению! Он будет возвращаться домой с работы, сердце будет радостно колотиться в предчувствии встречи, он будет торопиться, а дома… дома будет гореть затопленный ею камин, разгоняя сырость и одинокие сумерки, не будет больше пугающей безразличной тишины, и целовать её будет он, а не какой-то чужой человек, и ворчать шутливо она будет на него, и обнимать – его; а маленький голозадый озорник будет называть его папой.       Эта мысль пришла как логическое завершение его мечты, и он на миг осекся, замер, прислушиваясь к своим ощущениям и чувствам.       Маленький кудрявый озорник с плутоватыми карими глазами, с вечной улыбкой до ушей, с носиком-кнопкой будет выбегать к нему навстречу и обнимать его маленькими, по-детски неуклюжими ручонками, и карабкаться к нему на руки, дрыгая толстенькими ножками с восторженным визгом спасаясь от матери, притворяющейся волчком-серым бочком: «А где мои сладкие и вкусные окорочка?!»       Ему понравилась и эта мысль; да, очень понравилась! Этот пацан уж точно сможет перевернуть весь дом кверху дном и насорить так, что не уберут никакие уборщики – впрочем, и уборщиков он всех попереловит и разберет по винтикам, расколупает, усевшись тут же, на коврике, надув сосредоточенно щеки и выпятив смешно губу. Мальчишка просто чудо, на такого наверняка обращают внимание все продавцы, прохожие, дети, соседи – Пред поймал себя на мысли о том, что ему будет лестно, если кто-то на улице скажет ему: «Какой замечательный у вас сын». Или просто засмеется, глядя на его озорную пакостливую моську.       Да, да! А потом… ну, когда-нибудь, она обязательно подарит ему еще одного ребенка, сына, такого же шустрого, как и этот карапуз… или дочь – все равно. Но это будет.       Мысли вернулись к его собственному сыну, оставшемуся где-то далеко позади. Тихий, послушный и аккуратный мальчик, мать его очень хорошо воспитала. А этот чертенок… она иногда жаловалась отцу, что после каждой прогулки приходится стирать его одежду, да и свою иногда тоже – он умудряется вывозиться сам, и её измарать. Куча денег улетает на стиральный порошок и электричество – но это еще больше привлекало Преда, это уже была какая-то пустяковая, но проблема, какая-то головная боль, забота, зацепка, скрашивающая однообразие его быта.       Размечтавшись, он не заметил, как очутился дома; и лишь закрыв дверь и с удивлением оглянувшись на белые стены, он подумал – а куда же он её приведет? В белую пресную квартиру? К бесцветным шторами, серым, как мышь, коврикам? Чтобы её ноги ступали по холодному и сухому паркету? Да он сам ненавидел этот паркет! Как же его будет переносить она?!       Он метался по дому и ужасался; голые стены, полы, пустота… У них на стенах были развешаны веселые картинки, она рисовала их сама – зеленую толстую жабу с узкими тощими плечиками и могучим, откормленным задом.       Она сидела в рыжих волосах какого-то меланхоличного типа, упиралась пятками ему в щеки и, вытаращив глаза и оскалив зубы, изо всех сил тянула его за нос. Надпись над ней гласила: «Жаба давит».       Смешно.       У него и такой жабы не было.       Но хуже всего был этот пол, ничем не прикрытый жуткий пол…       Решение созрело тут же.       Линолеум – такой же, как у них в доме, - был самым простеньким из всех предлагаемых образцов, но он жадно вцепился в него и на все уговоры продавцов упрямо мотал головой: нет, мне нужен именно этот, никакой другой мне не нужен.       Домой он вломился с шумом и грохотом, рулон упал на пол, сбив по пути какую-то вазу и тумбу. Он лихорадочно сдирал одежду, вспоминая, где у него инструменты; на полу суетились уборщики, собирая осколки…       Сам, все сделает сам!       Он с треском сдирал плинтуса, поднимая облачка пыли, распинывая назойливо лезущих под ноги уборщиков… Ему вежливо рекомендовали мастера, но он отказался. Сам, все сам!       Он боялся, что чужие руки как-то испортят его драгоценность, кусочек его счастья. С каким-то остервенением он вгонял в пластик шурупы и истово разглаживал глянцевую поверхность, пахнущую новым. Но и этого ему показалось мало, мало было расстелить и разгладить – ему хотелось, чтобы пол стал живым, как и у неё… Топоча босыми ногами – он с удовольствием разулся и прошелся босиком по новому полу, ощущая подошвами приятную прохладу, - он помчался в ванную и притащил порошок, щетку, мокрую тряпку… Через полчаса он был мокрый и встрепанный, а чудесный его линолеум блестел как зеркало. Он уселся под дверью, подперев стену спиной, и еще раз провел ладонью по полу, любовно и бережно. Нет, у неё светлее, у неё намного светлее и чище – и как ей удается? Но все же он сделал задел; и прихожая преобразилась – стала вдруг объемной, веселенькой… по-другому выглядели стены, на которые теперь падали блики, яркие солнечные зайчики, о которых он так мечтал, и загадочные тени прокрались в углы. Вот здесь, над полкой для обуви, она повесит свою жабу с грязными лапами, стаскивающую калоши, а на стене кухни – три маленькие рамочки с крошечными рисунками цветов.       Неожиданно он вспомнил – её муж говорил, что у неё зеленые глаза; зеленые – зеленый был её любимым цветом. Зеленый и разнообразные его оттенки. А её материал, ткань, отражающий её сущность – наверное, бархат или, может, плюш – зеленовато-болотный цвет, этакое теплое и уютное спокойствие.       - Все переделаю, все!       Как безумный метался он по дому, срывая шторы, расшвыривая блеклые бесцветные подушки…       Цифры скакали как сумасшедшие, с трудом поддавались подсчету – в телефонной трубке продавцы и консультанты, сменяя друг друга, дрожащими от волнения голосами называли цены и все время повторяли: «А вы уверены, что вам это нужно?»       - Да, да! И еще – чайник, нарядный какой-нибудь, ну, я не знаю, на ваш вкус, что-нибудь не броское, но симпатичное.       Я дам ей самое лучшее! Все самое лучшее и такое, что ей наверняка понравится!       За все время его скучной пресной жизни у него скопилась кругленькая сумма на счету; когда он, возбужденный и взъерошенный, положил трубку, у него не оставалось ни копейки, а к дому подъехал первый фирменный грузовичок с заказом.       Привезли шторы – тяжелые роскошные бархатные портьеры именно того оттенка, которого ему и хотелось, - и ковры. Был вечер, кажется, поднялся холодный колючий ветер, но Преду казалось – в небе светят тысячи обжигающих солнц; в лихорадочной горячке он жадно проверял, ощупывал каждую вещь, которую заносили молчаливые люди в фирменных комбинезонах, словно от этого зависела его жизнь.       Она и зависела! Дом наполнился стуком, топотом, деловитыми переговорами. Закрыв двери за последней парой грузчиков, отрезав холодный поток воздуха, рвущийся в дом, Пред обернулся с своему жилищу – и радостно не узнал свой дом.       Уборщики растеряно и натужно возились в глубоком ворсе ковра, расстеленного на всю гостиную - этакого темного зеленого гиганта с каким-то свежим лесным ароматом; над окном прибивали гардину, суетился дизайнер с папкой под мышкой, поправляя складки драпировок. На ковре двое установили низенький, темного дерева, столик и набросали подушек с кистями, чтобы сидеть вокруг этого столика прямо на полу. Еще двое приделывали зеркала – по обе стороны камина и над камином, - две стойки с целым каскадом вьющейся зелени установили по обе стороны окна, и два вазона с какими-то пальмами – у камина, под светильниками… Глупый маленький уборщик попытался вскарабкаться наверх по нежной тонкой зеленой шифоновой шторе, тонкими складками виднеющейся меж тяжелыми драпировками портьер, - но рабочий смахнул его на пол, и уборщик, помигав лампочками и удивленно покрутившись на полу, убрался восвояси.       Дизайнеры командовали в спальне – там вешали красивые светильники из разноцветных стекол, крепился потолок с каким-то секретом (тайной подсветкой, что ли), а на кухне распаковывали новый чайный сервиз – пузатый объемистый чайник, белый-белый, с яркой ленточкой разноцветного узора вокруг крышки, и крошечные белые чашечки на блюдцах с такими же, как и на чайнике, картинками.       - То, что надо! – бормотал Пред; его глаза горели, и свет их словно передавался дому – повсюду зажигали светильники и торшеры, и свет их был похож на свет множества свечей, хаотично раскиданных по комнатам. Они словно бы водили хоровод, держась друг за друга длинными лучами.       - То, что надо, - повторил Пред; рабочие, ловко и быстро сделав свое дело, покидали молчаливо его дом. И когда за последним из них закрылась дверь, Пред остался один в тишине и таинственном теплом свете, как-то особенно, немного торжественно и празднично освещающем комнаты.       «Как в Новый Год», - подумал Пред; он не осмелился нарушить эту волшебную, шуршащую самыми неслышными и тихими шорохами тишину, и даже затаил дыхание, радостно прислушиваясь. Воздух словно плыл в мягком свете лампочек, и смешные пальмы в кадках замерли навытяжку, ожидая чего-то – и тоже словно бы боялись вздохнуть, или хотя бы двинуть листиком. Ждут; они тоже ждут её. Все готово – так красиво, торжественно и празднично - и все это не шелохнется, ни единый цветок и листиком не двинет, пока не дождется её.       - Пора, - произнес Пред. – Я иду! *********************************       Впервые за последнее время он вышел гулять днем – светило солнце, разогнав, наконец, туман, и он с каким-то изумлением вновь открыл для себя, что существует день, и что птицы поют, щебечут, прыгая в светлой шелестящей листве, и солнечные пятна играют на дорожке, вьющейся меж круглых теплых камешков. Еще одна нечаянная радость – воображение тут же нарисовало ему то, как они втроем будут гулять по этим дорожкам, в этих парках, пронизанных насквозь тонкими солнечными лучами и пением птиц… Пред засмеялся и пустился бегом через мостик, все ближе и ближе к заветному дому…       Было ли Преду жаль своего недавнего знакомого, или совестно перед ним за то, что он хотел увести его женщину и отнять его уютное счастье? Нет; он даже ни разу не вспомнил о нем; он не думал ни о чем, кроме нее – сейчас, толком даже не зная, как выглядит эта женщина, он знал, он каждой клеточкой своего естества чувствовал, что это – его женщина. Что Господь Бог создал её для него, для его счастья, и что именно сейчас, когда он созрел для этого – для забот и семейных радостей, для любви, для разговоров, для взглядов её глаз и для её улыбки, для неё, - они встретятся, и… да, он хотел этой встречи, и знал – настало время, когда все будет правильно, когда в радость ему будет любая работа, забота, проблема – если он будет делать это для неё. Он хотел этих забот, он искал этих проблем… Все сокровища мира не нужны, и все величие славы земной блекнет рядом со смешной, может, даже по-мещански простой и бесхитростной перспективы провести всю свою жизнь рядом с этой женщиной.       «Это и есть предназначение, – лихорадочно думал он. – Странно. Готов даже гусей идти пасти, если она так захочет. Готов делать что угодно, если мы будем делать это вместе».       В свете дня их дверь оказалась темной, черной – он раньше никогда не видел её цвета, каких-либо особенностей. С сильно бьющимся сердцем он постучал раз, потом еще - сильнее. Прислушался. Кажется, послышались шаги – точно, загремел открываемый замок, распахнулась дверь, выпуская как обычно облако ласкового, теплого и уютного воздуха…       На мгновение сердце Преда словно бы остановилось, провалилось куда-то, а вернувшись, выплеснуло волну крови отравленной, отчего все тело и голову обдало ядовитой жгучей болью; пересохло в горле и все слова, что он хотел произнести Предназначенной, улетучились, растворились в отраве.       На пороге стояла она, - та, которую он отверг, от которой бежал из Юдина. На лице её не было тумана, и были ясно видны глаза – печальные зеленые глаза; как же он мог забыть! У неё зеленые глаза, да; и в них, на самом дне, он читал ответы на все свои вопросы – а может, ему раньше кто-то их говорил, и теперь, глядя в прозрачную, эту хрустальную зеленую бездну, он просто вспомнил их. Вспомнил – и все понял. Предназначенная – она может быть только одна. Никакая другая женщина не заставит тебя быть таким сильным и нежным, как это сделает она. И он, влюбившись, должен был сразу понять, в кого он влюбился.       В муке постиг он Предназначение – он в ужасе ощутил, как падает в какую-то жуткую пропасть, в ад и пламя, где будет один, и где будет очень страшно, потому что прочел в её глазах – ах, он же был Чтецом, еще Зед, тот, настоящий, ему это говорил!.. – что она не пойдет с ним.       «Пройдет еще года два, ну, может, три – и я рожу еще одного ребенка, девочку. А может, и мальчишку – скорее всего, мальчишку; это все равно. А самое большее через год мы с мужем переберемся из этого крохотного жилища в свой дом – большой, уютный. Натащим туда кучу вещей, мебель, все, что нам понадобится. Разбогатеем; жутко разбогатеем – я буду красивая. Стройная, модная, яркая и ужасно капризная. И дети у нас будут балованные и такие же шустрые, как вот мой сын сейчас. И мы будем жить дальше – не идеально, конечно; мы сто раз поссоримся и сто раз помиримся, но… неужели ты думаешь, что я пойду с тобой? Нет; мой муж дал мне любовь, защиту – я уверена в нем, как в монолите, как в скале; я знаю, что могу ему доверять, и могу опереться на него в любой момент. Он надежен; и он уверен во мне. Он меня балует и многое мне прощает; и никакие деньги не испортят главного – мы нуждаемся друг в друге и знаем, что не купим того, что ценим друг в друге – надежность и верность. Потому что в свое время нахлебались ненадежности и неверности. А наша девочка, дочка – да, наверное, я рожу дочь - будет настоящей принцессой, умницей, красавицей – потому что она будет смотреть на любимую мать, любимую отцом, и будет учиться ценить себя. Разве я могу быть уверена в тебе – ты ведь избрал себе жену, и она родила тебе сына; а где они теперь? Ты бросил их; я не верю тебе. Пройдет твоя страсть, ты пресытишься тем, что я могу тебе дать, ты возьмешь все без остатка, успокоишь свою растерзанную совесть, душа твоя станет радостна и легка – и ты уйдешь от нас. Мы наскучим тебе. Сначала ты будешь задерживаться с друзьями в веселых компаниях, а я буду глядеть вечерами в темные окна и плакать, как плачут покинутые, ущербные, ненужные женщины; буду плакать, ждать и надеяться, и дочь будет впитывать эту тоскливую обреченность и бессмысленную надежду, как что-то естественное. Потом будут скандалы, ссоры, яростный крик и истерики – какой образец женщины может изо всего этого создать для себя, для подражания потом, в дальнейшей жизни, моя дочь? Нет; я не хочу этого, и я не пойду с тобой.       Ты можешь возразить – ты скажешь, что изменился, что никогда, ни за что… Но я не верю тебе; ты много чего хорошего обещал мне и говорил; я знаю тебя, знаю насквозь, и знаю все, на что ты способен.       Я верю в себя и верю в своего Избранного мужа; он, может, не дает мне звезд с неба и жемчугов со дна морского, но он дает все, что в его силах. Он трудится, не покладая рук, для меня, он искренний, и он меня любит. Вот так просто – любит. И сейчас, не имея ничего, я не уйду от него к твоим дорогим коврам, тончайшим венецианским зеркалам и роскошной спальне с шелковым бельем.       Ведь я же предлагала тебе простое решение!       Я же предупреждала тебя!..       Я не уйду с тобой».       Как очутился он на улице, он не помнил.       Наверное, они долго стояли, глядя друг другу в глаза, а может, всего миг – этого он тоже не знал, не помнил. Он убегал прочь, а его догоняли, догоняли и терзали её слова; слова, которые она так и не сказала – они оба молчали на протяжении всего их свидания, странного и ужасного, - но которые наверняка могла бы сказать ему… Он вдруг увидел себя со стороны – как если бы был самому себе не знаком: молодой красивый человек, светящийся от счастья вспыхнувшего чувства, ведомый надеждой… какие светлые мечты, как сияют глаза!       И Пред устыдился; ему до лютой злобы стало стыдно за эту глупую доверчивую улыбку на своих губах, за пыл, достойный, наверное, лишь совсем неопытных юношей, стыдно перед самим собой за то, что впустил в свое сердце эту доверчивую чистоту и красивую надежду – и что все это, самое лучшее и невинное, что было в нем, вдруг вылезло наружу перед не той… Она уже не была его Единственной, она лишь казалась таковой, точнее – ему хотелось, чтобы она таковой являлась, но… И его драгоценный дар – о, теперь-то он понимал, насколько это дорогой подарок! – его любовь она отвергла, усомнилась, не поверила, не оценила…       Жгучий стыд горячими злыми слезами наполнял его глаза; разочарование – еще одно горестное чувство он познавал впервые в полной мере. Раньше ему приходилось разочаровываться, но это были быстро проходящие легкая досада, неудобства и скука. С предметом разочарования расставался он легко и без сожаления. Теперь, рыдая от злости и захлебываясь тяжелой душевной мукой, он не мог, просто не мог даже подумать, даже представить себе того, что эту жестокую любимую женщину нужно забыть. Отпустить?! О, нет, ни за что! Он был похож на человека, разбившего вазу, обрезавшегося её осколками и пытающегося этими же окровавленными руками собрать её вновь, надеясь, что она будет уже далеко не так хороша и упрямо не желая замечать того, что какие-то части утеряны, рассыпались в прах, их не восстановишь и не вернешь, и вместо самых ярких кусочков теперь пустые черные дыры…       Не сотвори себе кумира – ибо он сотворил его; не зная, что у неё на уме, он хотел, чтобы она стала его возлюбленной, он хотел верить, что если добьется её, если отдаст ей самое дорогое – свое сердце - она разделит с ним его любовь… Ему хотелось в это верить… ****************************       Правда, Лиза? Знакомая ситуация; ты ведь хотела бы верить, что самый крутой парень в вашем классе, этот задира и балбес Вадим, будет любить тебя, и оценит все то, что ты из себя представляешь, если ты… м-м… скажем, разделишь с ним ложе? Не закрывай глаза на правду, не отворачивайся – ты ведь думала об этом, а? Ты знаешь (это ни для кого не секрет), что этот засранец перепортил кучу девчонок, и был бы не против затащить в постель и тебя; но где гарантия, что после он не расхохочется тебе в лицо и не скажет, что ты у него сотая, и все вы ничего не значите для него? А где гарантия, что в самый романтический момент (это ты так будешь думать) он не скажет, что ты ничего не умеешь в постели и вообще – строишь смешные рожи? Секс гораздо интимнее, чем ты думаешь. Если ты получаешь удовольствие, ты не сможешь контролировать себя и вовремя скроить физиономию, достойную романтической красавицы. Если контролируешь себя и притворяешься – не получаешь удовольствия. Оно тебе надо?       Не думаю; ну, попритворяешься год - а потом подумаешь: а чего ради?       Вот так-то; фишка в том, что все-таки надо ценить и любить себя, и искать такого человека, который искренне умилится, глядя, как ты во сне пускаешь носом пузыри. Впрочем, о пузырях я уже говорила. ******************************       Все это было в душе, и скрыто от глаз других людей; а то, что можно было увидеть, было весьма неприглядно.       Как сумасшедший метался Пред по своей квартире, яростно плюясь в зеркала, распинывая подушки, злобно хохоча и терзая свое лицо, свои волосы так, словно хотел сорвать свою голову, это глупое лицо, чтобы никто не узнал его! Как разъяренный бык налетел он на новую красивую дверь и стал долбить её кулаками, пинать, старался вырвать её к черту вместе с косяком; пот ручьем тек по красному, разгоряченному, злому лицу, костяшки пальцев, ногти были разодраны в кровь, но добротная работа не поддавалась, дверь и с места не двинулась.       - Что же делать, что мне теперь делать?! – истерично завизжал он; тело его, словно от боли, скрючивалось, сгибалось, словно в животе связывали тугой узел, от воплей на шее, висках вспухали толстые вены и глаза наливались кровью. Разум говорил, что когда-нибудь это пройдет, забудется, излечится… но как ему быть сейчас и теперь, когда так невыносимо больно?!       Торн!       Решение пришло само собой; ответ на его вопрос – она в самом начале, тогда, говорила о Торне; он может помочь. За секунду лицо Преда разгладилось, злая кровь схлынула, глаза приобрели осмысленное выражение, и он сполз по стене, усевшись прямо на пол под дверью.       Пусть, пусть будет все как есть; он не будет отрекаться, о нет! Он не вернется назад… он перепишет – что переписать-то? Он оглядел прихожую, светлый яркий пол, драпировку, отделяющую коридор от гостиной… Он напишет, что она согласилась стать его женой! И они будут счастливы! Он все же приведет её сюда, конечно!       Жизнь снова проникла в его сердце и теплой волной пролилась по венам. Он найдет этого Торна! Конечно! А где? Кажется, припомнилось ему, его вызывают в Юдине эти двое, Вэд и Зед. Снова в Юдин? Да хоть к черту на кулички! Конечно! Сейчас же! А как же работа – если он не будет работать, то не будет этого дома; где же они с нею будут жить?       Да отпуск за свой счет взять, вот и все!       Торн! Он поможет!       Торн!       …Удивленный Зед, его друг, застал Преда за бурной деятельностью – тот носился по всему дому, хватал какие-то бумажки, вещи, складывал их, разбрасывал, переносил с места на место… глубоко потрясенный, Зед с минуту молча рассматривал яркую прихожую и бархатную штору, кокетливо привязанную у косяка атласной лентой. Пред носился как ужаленный, не замечая Зеда, выглядывающего из-за двери, и вообще вел себя как буйнопомешанный.       - У тебя что, появилась женщина? – ошарашено произнес Зед.