Сильфиада. Книга Судеб.

      - Кажется, они собираются уходить! – на другом берегу Зед торопливо собирал вещи и тщательно закапывал костер. – Черт! Кто же мог знать, что он так сможет дождаться этого старого дурака-Пророка! Не иначе, они знакомы… а мне он никогда не рассказывал об этом, - Тавината, наблюдая за сборами Зеда, засуетился. – Ну, что же делать?! Что же делать?!       Пред тупо смотрел перед собой, сидя в своем варварском вонючем ложе из обрывков шкур. Он чувствовал незримое присутствие Пророка, он узнал его голос – это Пророк посылал ему этот пугающий и мучающий его сон.       Пророк увидел его, укрывшегося в пещере за Мертвой Рекой, незримого для Зеда, и послал ему это странное оцепенение – даже рука не поднималась чтобы отереть копоть с осунувшегося лица; даже не хотелось убрать ноги – мечущийся у входа Тавината то и дело спотыкался о них, а то и наступал. Острым каблуком сапога он, наверное, в кровь разбил Преду пальцы на левой ноге.       - А я думал, камень плоский, - пробормотал Пред. – Я и не узнал его…       - А?! – Тавината стремительно обернулся к нему, глаза его были страшны; волосы блестели, как стеклянные. – Плоский он с другой стороны! А ты откуда знаешь об этом?! Ты не можешь этого знать, гад!       - Я видел это во сне, - послушно, как под гипнозом, ответил Пред. Тавината покраснел, словно его душили:       - Сволочь! – завизжал он, брызжа слюной, и со всего маху влепил Преду пощечину, сбившую последнего в вонючую кучу-постель. – Гад! Ты предал меня! Ты сговорился с Пророком, он указал тебе другой путь! Ты и не думал мне помогать! Поэтому ты не рассказывал мне о своем сне, - Тавината визгливо, истерично расхохотался.       Пред слабо зашевелился, выбираясь из кучи тряпок; оцепенение отпускало его.       - Послушай, - еле ворочая языком (рука у женоподобного Тавинаты была тяжела), отирая разбитую губу ладонью, произнес Пред, - я не предавал тебя… я не знал… ну, послушай! Он посылал мне сны, раз от раза все более и более пугающие… да, он предложил мне другой путь, но я не хочу. Я боюсь! Послушай, - Пред грязными руками уцепился за блестящий голубой шелк на груди Тавинаты, страстно потряс его, – давай пойдем к нему. А?! Это же Зед, ты же его знаешь… он пожалеет нас, он даст исправить!       Тавината, брезгливо оттолкнув Преда, как-то по-кошачьи отряхнул грудь.       - Попросим! – с горечью повторил он, усмехаясь. – Ничтожество… впрочем, я сам виноват, что связался с тобой. Думать надо было. Ладно; идем, попросим.       … Анита была так обессилена, что Зед с трудом смог устроить её в седле; она мягко, как безвольная тряпичная кукла, упала лицом вниз, в гриву коня, уронив руки, повисшие как плети, и никак не хотела держаться.       - Вот же блин, вот же блин, - бормотал Зед, мечась по берегу, подбирая вещи, - ну надо же, как не вовремя. Это я, дурак, виноват; к чему надо было давать ей трогать Люберплятта?!       На реке послышались слабые всплески – и Зед, опустив суму, вытянул шею, разглядывая незваных гостей.       - Та-ак, - протянул он, кинув свою сумку и выхватив меч из-под полы плаща, - дождались… друзей. Значит, вот кто нас преследовал.       С реки наползал молочный туман, и звуки в нем искажались; казалось, где-то каркают вороны, глухо плюхает деревянная разбухшая ступа по воде. Два силуэта, скользя по глинистому мокрому берегу, выбрались на траву, разрывая клочья тумана, и Зед на миг расслабился, опустив оружие.       Первым, скользя меховыми засаленными сапогами, похожий на полудикого траппера, появился Пред. Большую схожесть с охотником, одичавшим от одиночества, придавал ему и его балахон-куртка поверх шерстяной прегрязной рубахи. Скользя, он двигался едва ли не на четвереньках, цепляясь грязными руками за траву, бьющуюся на ветру изумрудными волнами. На заросшем чумазом лице глаза его – светлые - казались дикими.       Тавината шел не сгибаясь; его голова, плечи - разорвали туман четко, не позволяя более обнять себя. Лицо его было бледно.       - Здра-ассте, - протянул Зед. – Чего надобно?       Пред, выбравшись с крутого берега, все-таки поскользнулся и упал на колени; однако лицо его не выражало ни отчаянья, ни мольбы, напротив - его глаза сияли, как у одержимого, который уже видит в своих руках свою фантастическую мечту.       - Сильфиаду, - выпалил он, и брови Зеда удивленно взлетели – ого! – Ты же жалеешь её? Я могу сейчас, здесь, все исправить! Мы будем счастливы! Не будет ничего из того, что пришлось пережить! Я люблю её!       От его торопливой, сбивчивой речи Зед опешил и отступил на шаг; дикий грязный уставший траппер странно смотрелся рядом с ним, обещая взахлеб то желанное и несбыточное, что никак не смог сделать в свое время сам Зед – еще будучи не Зедом, а просто молодым глупым любящим мальчишкой.       Пред говорил и говорил; он не просил, он не угрожал – он просто рассказывал, иногда смеясь, иногда просто с жаром кивая головой. Он говорил о Торго и о сырой погоде, что привела его на её теплую кухню; улыбаясь белозубой улыбкой, отирая выпачканной в глине ладонью сорвавшуюся с ресниц слезу, он рассказывал о толстеньком пацане, топающем голыми розовыми пятками. Поток его речи тёк, тёк; его словно выворачивало наизнанку, выбрасывало наружу его душу, все сокровенное, святое – то, что он собирался написать там. И он был счастлив.       Лицо Зеда разгладилось, дрогнуло. Рука его нерешительно дрогнула, словно хотела найти, нащупать книгу… Он слушал, стоял – и слушал.       - Но это уже написано,- сказал он смягчившимся голосом.       - Я напишу о нас, понимаешь? – с надеждой ответил Пред, сияя. – Не будет того, чего не хочется помнить.       Слабый стон Аниты заставил Зеда обернуться.       - Нет, - прошептала она, - нет! Не давай… Пророк сказал – не давать… не писать ничего, твои духи тогда сделают зло!       Зед быстро обернулся к Преду; лицо его словно окаменело, посветлевшие было глаза снова наполнились темнотой.       - Нет, - резко и твердо ответил он. – Я все понял – слишком поздно. Я уже сделал ей подарок. Уже настал последний день зимы. Если его, мой подарок, получите вы, он прежде всего испортит тебя, потому что она, любя тебя, даст его тебе. Она будет подчиняться твоей воле – твоей жадной, эгоистичной воле, - ты обдерешь её до нитки и бросишь, никчемную больше тебе. Дуру. Это ты не выдержишь испытания. Ты захочешь большего. И уйдешь, унизив и сделав в тысячу раз больнее, чем тогда. Не произойдет мирового катаклизма, но в отношении отдельно взятой её маленькой человеческой души случится ад… Об этом говорили боги – об отдельной душе, а не о человечестве в целом… Нет.       Лицо Преда исказилось:       - Отними, отзови свой подарок! Он мне не нужен! – выкрикнул он.       - Не могу, - покачав головой, ответил Зед. – И к тому же мне плевать, что там нужно или не нужно тебе. Он нужен ей. Почему она должна отказываться от чего-то ради сомнительного счастья – быть с тобой?       Пред бессильно зарычал, яростно шарахнув кулаками в землю, в волнующуюся траву.       - Я изменился! – едва не плача, крикнул он. – Мне не нужно ничего, слышишь, ничего, мне она нужна! Я изменился!       Зед сурово молчал.       Молчал и Тавината – он ни слова не произнес с тех пор, как Пред, усевшись в траву, начал говорить. Тавината просто стоял и смотрел на Зеда.       - Если изменился, – наконец каменные губы Зеда разомкнулись, - то почему не выбрал другой путь? Тот, что тебе был предложен? Он, кстати, возможен до сих пор. Иди. Я не дам тебе Сильфиаду.       Пред яростно и жалко зарычал и рухнул в траву, рыдая. Зед перевел взгляд на Тавинату:       - А ты почему не просишь? Чего тебе нужно?       Тавината неопределенно пожал плечами, поморщил губы задумчиво:       - Мне тоже нужна Сильфиада. Я хотел её выкрасть. И тоже сделать исправление.       - Не дам.       - Знаю.       - Зачем же пришел?       Тавината улыбнулся:       - А ты бы не пришел, если бы тебя пустили в рай?       Зед с удивлением оглянулся - в самом деле; Тавината перешел Реку! Пророк пустил его, дал шанс!       - Ну, иди, - Зед нерешительно отступил, уступая дорогу к камню. – Не я тебя пустил, не мне тебя выгонять. Делай, что считаешь должным.       Тавината ещё раз улыбнулся, презрительно глянув на распростертое тело Преда – трава обнимала, била его, словно хотела поглотить, спрятать… Затем шагнул к камню.