Кровь, любовь и виски

… на четвёртом, да, именно на четвёртом курсе, когда он впервые понял, что могут рушиться даже самые незыблемые понятия. Он вернулся к этим бессмысленным, дурацким прерванным воспоминаниям, несмотря на собственное отвращение. Он же знал, что это неправильный подход, ему уже случалось погореть на этом. Нельзя, именно тогда, когда ты находишься в не совсем адекватном состоянии, вытаскивать наружу всякие старые переживания. Их надо оценивать с холодной головой, иначе всё видение прошлого исказится, оно просто будет служить дополнительными дровами в костёр сегодняшних эмоций. Но ничего не мог с собой поделать, просто ничего. Уж слишком сильны были параллели. В детстве дружба кажется чем-то необычайно ценным. Ценным, с приставкой сверх-. Она есть краеугольный камень отношений, что-то, за что держишься и на что возлагаешь надежду и сейчас, и в будущем. Этакое святое понятие, всякое сомнение в адрес которого воспринимается как кощунство. Намёки взрослых, что в будущем могут появиться более прочные и важные связи, не воспринимаются. Их трио было лучшим воплощением идеи дружбы, железным доказательством, когда никаким сомнениям нет места, всё очевидно, настолько дела говорили лучше всяких слов. И вот, на Балу… Нет, тогда, конечно, он никак не мог рассуждать подобным образом. Он просто почувствовал… дискомфорт. У него не было подходящих слов, чтобы подобрать формулировку, он просто знал, что случилось нечто, не сулящее ему ничего хорошего. Просто дурной признак, даже отчасти призрак возможных перемен, которые перевернут то, во что он верил, как подросток. Явный признак взаимной симпатии между друзей, конкретной, без всяких иных толкований, искажал чистую незамутнённость обычной дружбы, внося в неё элемент смутной непредсказуемости любовных отношений. Он же уже знал тогда, на что это похоже внутри, знал, именно потому, что вспыхнувшая влюблённость к Чоу, последовавшая затем горечь отказа, ревность к Седрику, всё это наполняло его злостью и досадой, которые были ему не нужны! Он не хотел ничего такого иметь в себе, хотел выбросить это куда подальше, избавиться, но не мог, отчасти потому, что не знал — как, отчасти потому, что знал, что это обратная сторона его чувств к девушке, которые, несмотря ни на что, дарили ему и массу приятных переживаний. Представить что-то подобное между друзьями означало напрочь откинуть ту самую святую веру в неколебимость истинной дружбы. Одно дело — отношения на стороне, тут всё было нормально. Внимание Крама и ответная реакция Гермионы его не волновали. У неё было такое же право на свои романы, как у него на Чоу. Но Рон и Гермиона?! А он-то тогда как? Каким боком? Нет, тогда таких вопросов не было, именно что мимолётный дискомфорт. Но это была трещина — первая трещина, которая вызвала ту самую досаду, немедленно возвращавшуюся назад при первых знакомых звоночках. «Ребята, вы меня кидаете!» - вот как это звучало, если сформулировать точнее. Возможно, он именно тогда начал переживать на этот счёт, потому что в памяти ещё совсем свежа была история его склоки с Роном по поводу обмана Кубка, он тогда впервые ощутил, что значит лишиться родного человека, к которому ты, казалось, навеки прирос, который никуда и никогда от тебя не денется. Поэтому воспринимал всё, связанное с их дружбой, особенно остро. Но потом всё стало хуже. На шестом курсе, когда она плакалась ему, он не жалел её, он уже тогда не имел ни малейшего желания и возможности её жалеть. Ему хотелось толкнуть и наорать на неё. Потому что она ни хрена же ничего не понимала, ни хрена! А была при этом уверена, что понимает всё, что его чувства к Джинни — это то же самое, что происходило с ней. Да ни хрена, не то же! Вот совсем, совсем другое! Его заглядывания на Джинни совершенно ничему не вредили и не мешали, они были направлены вовне, а вот происходившее между ней и Роном напрочь рушило то, что внутри, намного более важную связь, чем какие-то там романы, и, похоже, кроме него это никого не волновало. Но ей же, конечно, было виднее. Как всегда. Со временем, он, конечно, смирился. Это естественная вещь — человек со всем смиряется, даже с тем, что ему очень не нравится. Тем более, если при этом испытывает чувство вины за собственный эгоизм. Потому что он именно так очень скоро стал это трактовать. В конце концов, разве они оба давали поводы, чтобы усомниться в их преданности ему? Нет, всё было как раз наоборот. Поэтому он стал изо всех сил пытаться заставить себя желать, чтобы у них всё сложилось. Хотя так и не смог избавиться от ощущения, что его бросили, оставили одного. Не в делах или поступках, в чём-то совершенно неуловимом, в каком-то внутреннем родстве, взаимной сопричастности. Если бы он только мог найти слова для такого! Он потому и не стал с ними прощаться перед тем, как пойти на встречу со своим давним врагом. Встречу, которая со всей очевидностью должна была кончиться для него известным результатом. В тот момент, после просмотра воспоминаний Снейпа, после открывшегося секрета хоркрукса в его голове, после признания Дамблдора, он чувствовал некую закономерность в своей судьбе. Ему суждено было стать жертвой, а раз так, то всё складывалось правильно, и взаимоотношения внутри их трио шли к закономерному результату. Если ему суждено было погибнуть с самого начала, то с какой стати он должен был тянуть их за собой, связывать какими-то обетами? Видимо, они изначально чувствовали его особую роль, его приговор, написанный у него на лбу почти с самого рождения, и для них то, что он считал треугольником, было иной фигурой «два плюс один», где сам плюс был более долгом, нежели привязанностью. Именно поэтому в палатке, когда встал вопрос выбора, это был выбор между долгом и чувствами, а не между людьми, просто один выбрал так, а другая иначе, вот и всё, его самого изначально не могло быть в этом уравнении. Но потом всё изменилось. Потом, когда он выжил тогда, когда по всем законам и правилам не должен был. Дальше должны были пойти именно они, а ему суждено было сойти со сцены, отыграв своё последнее явление. И всё перепуталось, он превратился в ходячее опровержение собственной роли, став живым памятником, но и живым призраком, непонятно зачем и почему расхаживающим по сцене и отпускающим какие-то реплики. Конечно, это и была одна из важных причин, почему он почувствовал себя лишним после войны, ему вовсе не хотелось играть роль памятника, а шокировать окружающих казалось забавным только поначалу. Другой причиной стала досада, выросшая в немалую проблему. Он выжил вопреки собственному предназначению, в котором уже на сто процентов уверился, и теперь, казалось бы, их взаимоотношения в трио должны были вернуться к своим истокам, но по понятным причинам не могли. Ощущение собственной неуместности возросло в нём до такой степени, что всякое взаимное общение вызывало лишь приступы раздражения, смешанные с чувством вины. С другой стороны, его друзья, должно быть, втайне ощущали его этаким обманщиком, обведшим судьбу вокруг пальца, взобравшимся на сцену во время чужого спектакля. И наверняка сами испытывали от таких ощущений сильный дискомфорт, будучи порядочными людьми. Пика это достигло в день переезда, когда Рон всё-таки уломал её жить вместе. Он, естественно, помогал им с переездом, как и многие другие, а потом после шумного новоселья отправился домой, оставив их одних. С ним была Джинни, но в тот момент он даже не ощущал её присутствия. Единственное, о чём он думал, к собственному изумлению и отвращению - о том, что у его друзей сейчас будет секс. Теперь-то точно должен быть, как ни крути, иначе она бы не согласилась к нему переехать. И вот когда осознание этого факта встало перед ним так, что его нельзя было ни отогнать, ни опровергнуть, он начал задаваться вопросом: «Почему им можно, а мне — нет?» Раз уж так всё повернулось, что ни к чему он был не осуждён, что, на самом деле, он точно такой же персонаж, как и они, то почему тогда они давным-давно наплевали на все глупые условности в виде какой-то там дружбы, которые, вроде как, запрещают подобные отношения, переводя саму дружбу в другую плоскость, а он так и продолжал упорно хранить верность давно никому не нужным идеалам? И от него подобной верности, как ни странно, ждали. У него возник внезапный бунт против такой несправедливости, он сам не ожидал, что вдруг начнёт так наглядно и с такой яркостью представлять себе картинки, которые раньше посчитал бы для себя немыслимым делом. Потому что раньше раздеть Гермиону означало — предать Гермиону. Но вот кое-кто не заморачивался же такими проблемами! «Действительно, а почему с ней он? Почему он, а не я?! Ведь я бы мог бы. Не важно даже, хотел ли я этого, но ведь мог!» Он не ставил вопроса, что он и сейчас тоже может, нет. Это бы означало, что он готов к каким-то действиям, а он, естественно, рассуждал лишь гипотетически. Он ни тогда, ни сейчас не собирался никого предавать. Но он просто… просто перестал считать дружбу священной коровой. Вот и всё. И Гермиона сразу стала… подходящим объектом для фантазий. Весьма даже привлекательным объектом, он живо это понял, просто начав вытаскивать картинки из прошлого и осознав, что её привлекательность в его глазах присутствовала с ней всегда. А потом всё покатилось под гору ещё быстрее. Так что та самая досада была чем-то вполне, вполне знакомым, чем-то, что он привык ощущать и с чем привык бороться. На этот раз, впрочем, и борьбы-то никакой почти не было, он просто решил, что всё вернулось к своему закономерному концу. Они вдвоём, он один, они будут и дальше встречаться и ругаться, он будет пить. И пора бы уже прекратить испытывать на этот счёт какие-то иллюзии. В дверь позвонили. Если это она — а только она звонила ему в дверь — то он не откроет. Потому что прекрасно знает, что она пришла лишь для того, чтобы снова завести свою шарманку, а на самом деле, она сейчас думает вовсе не о нём. Или она пришла поговорить о Роне. Обрадовать новостью о самочувствии или пожаловаться, что они опять поругались, стоило тому очнуться. Или ещё какой-нибудь бред из этой серии. Нет, пожалуй, он всё-таки откроет, но скажет ей всё, что думает… нет, если он скажет всё, что думает, она, не дай бог, почувствует его досаду. Тогда… «Тогда, наверное, лучше не открывать». Он открыл дверь. Это была она. Не то, чтоб он удивился… на самом деле, можно сказать, он слегка надеялся, что это будет она. Но лишь слегка. - Мм, это я. Не похоже, чтобы ты меня ждал? - Да, как сказать… Думал, ты сидишь в больнице. - Гарри, прошла уже неделя! - Серьёзно? Я не заметил. - Я смотрю, ты ещё в норме? - Ещё в норме? А что? - Да, так… Я могу пройти? - Я тебе не мешаю. - Ладно, тогда я пройду. Она прошла в гостиную и села, сняв мантию и перекинув её через руку. - Налить? - Нет. Гарри… давай, обойдёмся без этого. Давай лучше вообще… поднимемся… на этаж выше. Так будет легче говорить. - Ты хочешь поговорить? - А ты не хочешь? - Ладно, давай поднимемся. Она оставила мантию на кресле, а он бутылку на столе, глядя почти с сожалением. - И о чём же ты хотела со мной поговорить? - спросил он себе под нос, когда они поднялись в его комнату на третьем этаже. - Вообще-то, я хотела спросить тебя: что ты теперь собираешься делать? Как жить? - А почему я должен теперь что-то обязательно делать? Что-то изменилось? Или ты снова просто пытаешься начать учить меня жизни? - Я всего лишь хочу спросить. Неужели для тебя совсем ничего не изменилось?! Он пожал плечами. - Рон свалял дурака. Ну и что в этом нового? Это должно сподвигнуть меня на какие-то другие выводы? Она сокрушенно вздохнула. - Ну хорошо, чего ты сам хочешь? - Вот прямо сейчас или вообще? - Не знаю, тебе виднее. Я же не могу знать, что творится в твоей голове. - По-моему, ты как раз всегда претендовала, чтобы лучше меня всё за меня знать. Вместо ответа она состроила жалобное выражение, подняв брови домиком. - Какой смысл что-то обсуждать, когда всё и так ясно. - Что именно ясно? Мне не ясно. Он тяжело вздохнул. - У тебя снова есть Рон, я снова продолжу жить с комфортом, что может быть проще? - У меня Рон? Ты о чём говоришь вообще? - Разве ты не с этой целью ко мне изначально явилась? - Ты обалдел?! Подожди, уж не думаешь ли ты вправду, что я затеяла это всё, чтобы его вернуть?! Ты больной совсем?! Если ты действительно так думаешь, то мне лучше и вправду оставить тебя здесь одного со своими бутылками, с ними тебе комфортней будет беседовать. - А что я ещё должен был подумать? - Это что — ревность? Гарри, это ревность?! - приподняла она бровь в изумлённо-издевательской усмешке. - Тебе бы хотелось, чтобы я нянчилась с тобой, а не с ним? Ты в курсе, что он мог вообще не очнуться, а у тебя было всего лишь несколько механических повреждений. Я просто выбрала того из вас, кто больше нуждался в помощи. И потом, после ему тоже требовалась немалая поддержка, чтобы выбраться из того состояния, в котором он оказался. А ты удосужился его навестить всего раз! - Ну, ты всегда умела обосновать всё разумно, так, что и не придерёшься. В том числе и свои чувства. - Я не пойму, ты издеваешься или нет?! Всё, что было — прошло. - Мне так не показалось. Что прошло. Она приложила ладонь к лицу и покачала головой. - Как можно быть таким идиотом? Я не собираюсь больше обсуждать эту тему. Я пришла поговорить о тебе и это всё, что меня интересует, а не твои бредовые фантазии. - Обо мне говорить нет смысла, со мной и так всё наперёд ясно. - Неужели ты правда хочешь так продолжать дальше? Неужели больше никаких стремлений, желаний? Совсем ничего не хочешь, кроме выпивки? - Ну ладно, раз ты спрашиваешь, если прямо сейчас, то я хочу тебя. - Гарри, я серьёзно! - Ну вот, я же говорил, ты всегда за меня знаешь, как мне надо было ответить. - Если бы ты не устраивал цирк как сейчас, когда я пытаюсь с тобой серьёзно поговорить… - Ну, начинается! Стоило вроде бы вернуться к старым временам, и опять — снова здорово! Пошли душеспасительные беседы! Если не воспринимаешь всерьёз мои ответы, зачем вообще спрашивать? - Да как я могу воспринимать всерьёз такое, после того, что ты устраивал? - Гермиона, я НИЧЕГО не устраивал! Если помнишь, это ты пришла ко мне. Сама. И, да, мне это понравилось. Вот и всё, что я хотел сказать. - Ты врёшь, я только не могу понять зачем? Как тебе могло это понравится, когда ты сам воспринимал меня, как одну сплошную проблему? Да эти твои девки по вызову, которых ты водил к себе, наверняка во много раз для тебя удобней и приятней, чем я. - Ты что — не понимаешь?! Это не по-настоящему! Это не по-настоящему! А это — по-настоящему! - Что же?! То, что ты решил откликнуться на просьбу больной на голову подруги с кучей комплексов, да ещё и оказавшейся извращенкой вдобавок?! - А-э-мм, Гермиона, мы же кажется, уже говорили на эту тему. Ты такая же нормальная, как все остальные. Просто ты… неопытная, вот и всё. И слишком всерьёз многое воспринимаешь. Но ты настоящая — это главное! Поэтому я и хочу тебя всерьёз. - Как можно такое хотеть? - пробурчала она, опустив голову. - Да очень просто! Помнишь, что я говорил, когда ты стояла передо мной, подняв руки, вся красная от смущения? Это правда. Я снова жутко хочу тебя увидеть. - Неужели ты в прошлый раз не насмотрелся? По-моему, я должна была уже тебе надоесть своей истерической беготнёй у тебя перед глазами. - Ты не понимаешь! - он вдруг воодушевился. - Можно бесконечно смотреть! Бесконечно! Это ни с чем не сравнить. Глаза… это… Когда видишь такое зрелище, внутри всё как будто дрожит, как будто ты весь как одна натянутая струна. И при этом понимаешь, что хочешь, до умопомрачения хочешь взять вот это всё, а нечем! У тебя просто нет соответствующего органа. - Ну, по-моему, орган у тебя вполне даже есть, - смущённо улыбнулась она, - могу подтвердить. - Нет! Это не то. Жалкое подобие. Этим ты только метишь и всё. Обозначаешь свою власть. Руки, губы, они ещё могут… как-то… но и то… Я могу обшарить твоё тело с ног до головы, могу зацеловать каждый сантиметр твоей кожи, но это всё равно что… всё равно что… жевать пищу сквозь целлофан, вот! Полная иллюзия, что ты ешь, но вкуса никакого. То, что видят глаза, нельзя взять! Никаким способом. Поэтому остаётся только бесконечно глазеть! - Гарри, ты так это описываешь, будто… я и вправду какая-то неописуемая красавица. По-моему, ты навыдумывал себе что-то. - Ты не понимаешь, - он замотал головой. – Конечно, нет, конечно, тебя нельзя было бы назвать невероятно красивой, от этого никуда не деться. Но при этом ты безумно привлекательна. Я не знаю, как это получается. Какое-то сочетание, что ли. У тебя узкие бёдра, но при этом и талия тоже, маленькая грудь, но такой формы, что от неё просто балдеешь, небольшой рост, но очертания фигуры от этого только выигрывают, тонкие ноги, но такие точёные, что ладони так и норовят проехаться по ним вверх-вниз. И ещё кожа, такая кожа, что… голова кружится! Чёрт его знает! Такие вещи не объяснишь, может, какой-нибудь скульптор и мог бы, а я… Я всего лишь опустившийся маг. Она смотрела на него, тяжело дыша с приоткрытыми губами и рукой у горла. - Гарри… - Конечно, ты можешь всё это воспринимать, как наваждение! Но мне и самому есть что сказать. Лично от себя. Не как мужчине, как Гарри Поттеру. Ты возбуждаешь меня еще и как Гермиона Грейнджер. - Гарри! – промолвила она теперь уже слегка возмущённо. - Именно так. Когда я думаю, что хочу сделать это с тем, с кем я никогда, ни в коем случае не должен, с лучшим другом, от этого желание только возрастает во много раз. - Это называется: эффект запретного плода. Он пройдёт очень быстро, и ты разочаруешься. Он подошёл вплотную и положил ладони на её плечи. - Ты правда считаешь, что я когда-нибудь смогу забыть? Правда думаешь, что когда-нибудь из меня могут уйти те самые воспоминания? Никогда этого не случится! Я всегда буду помнить, что ты мой друг, что ты самый близкий мне человек. Я наблюдал за твоим лицом, когда трахал тебя там, на диване… - Гарри! Ты мог бы, пожалуйста, не выражаться так! – она освободилась от его рук. – Во-первых, это звучит просто отвратительно, особенно из твоих уст. Во-вторых, ты только что проговорился, когда сказал, что наблюдал за мной. ТАК ты значит был возбуждён, если нашёл возможность… - Заткнись, – сказал он спокойным тоном. – Просто заткнись. Она распахнула рот, набрав воздуха, но потом решила промолчать и уставилась на него исподлобья. - Так вот, Гермиона, я наблюдал, и ни на секунду не мог забыть тебя прежнюю. Ту, какой ты всегда была. Рядом, вместе со мной во всех моих смертельных похождениях. Рассудочную, внимательную и абсолютно недоступную. Твоё лицо тогда и сейчас – оно почти не изменилось для меня. Но вот я вижу, как его пронизывает страсть. И я начинаю думать, что и тогда в тебе всё это как-то уживалось с тем, кем ты для меня была. И меня начинает вдруг корёжить от этого! Я хочу… хочу… что-нибудь сделать с тобой… что-нибудь ужасное и соблазнительное при этом! Не знаю… правда, выбросить тебя голой на улицу, наговорить каких-то гадостей, отшлёпать по заднице, затрахать до одури, наконец! Я не знаю, что со мной происходит! Меня это пугает, но я чувствую, что это правильно, понимаешь?! - Ну ещё бы, после всего того, что ты обо мне узнал… - Да дело совсем не в этом! Даже если бы не узнал, всё равно… - Ты просто видишь это во мне, - промолвила она упрямо. - Ничего подобного! Наверное, я просто вижу, что не могу тебя одолеть, и это меня возбуждает. - Прекрасно можешь! Учитывая мою слабость… - Ты опять об этом?! Говорю же, это мелочи! Вот, ты даже сейчас сопротивляешься. Её глаза мигали часто-часто, но губы не произносили ни слова. - Да, да, ты думаешь, что я не в себе, что я опять напился или что-то такое! Конечно! Конечно, ты так думаешь. Но это не так! Я в порядке. Просто со мной что-то происходит. Ты жутко меня бесишь, когда ты рядом, но без тебя я начинаю скучать. По большому счёту, я никого не хочу и не могу видеть, кроме тебя. Меня это невероятно выводит из себя, особенно, потому что я догадываюсь, в чём тут дело, и от этого только в сто раз хуже. Я вижу выход, но толку от этого видения – ноль! - Ка… - у неё перехватило дыхание, - какой выход. - Ты либо сама всё понимаешь, либо нет! Я не буду тебе ничего втолковывать. Это… это бред! - Разве нельзя просто поговорить? - О некоторых вещах нельзя говорить! - Ну, хоть намекни. - Я намекал тебе уже бог знает сколько раз! Проще пробить головой стену Хогвартса. - Ты опять об этом?! Гарри, пожалуйста! - На самом деле, не только об этом, - устало ответил он. - Тогда о чём? Она наморщила лоб, видно было, как бегут воспоминания длинной чередой у неё в голове. - Постой! Насколько я помню, ты часто употреблял слово «полгода». Так? Как я понимаю, ты считаешь, что я повела неправильно себя тогда? В этом дело? - Ну, если ты считаешь, что ты во всём была права, - он пожал плечами, - то… - Гарри, да можешь ты объяснить по-человечески, в конце концов?! Какие у тебя ко мне претензии? Всем же будет проще. - Претензии?! О чём ты? Какое право я имею предъявлять тебе претензии! Ты же непогрешима, а я во всём виноват. - Пожалуйста… - Нет, ну действительно, девушка расстаётся с парнем, который до этого был её лучшим другом, расстаётся после года совместной жизни, расстаётся, последние два месяца бегая за утешением к другому лучшему другу, который из кожи вон лезет, чтобы обеспечить ей максимальный комфорт, даже выгоняет из дому свою невесту. Каждый вечер они только и делают, что проводят вместе за лёгкой выпивкой и обсуждением прошлого и друг друга. Они даже трахаются, в конце концов, хоть кое-кому и приходится сперва выслушать получасовую слезливую лекцию под аккомпанемент пьяного рыгания и икоты. И вот когда, наконец, эта девушка принимает окончательное решение и уходит от своего парня, что же она говорит своему лучшему другу, который «всегда был её главным воспоминанием»? Она говорит: «Мне надо определиться со своей жизнью!» Определиться с жизнью, блядь! И она идёт на свою долбаную работу и начинает впахивать на ней в два раза больше, чем она делала это раньше, потому что ведь в жизни ничего важнее этого нет! И ей даже в голову не приходит подумать, а как её лучший друг воспринимает всю эту ситуацию, что у него на душе, что с ним происходит. Не приходит в голову даже задать такой вопрос. Конечно, у меня нет к тебе претензий, Гермиона! Ни одной. Разве я не сделал всего лишь то, что должен был? Как друг. Мы же друзья! - Да почему же ты просто не сказал мне?! - Потому что тогда это действительно было бы претензией с моей стороны! Я действительно делал для тебя то, что должен был, и не мог, НЕ МОГ влиять на твой выбор. - Гарри, я… твоё поведение… Я просто видела, какой ты стал, и… - Однако когда тебе это было нужно, тебе моё поведение вовсе не мешало топить в спиртном свои проблемы! - Но это же совсем другое! Если бы… если бы ты постарался измениться, всё могло бы быть иначе… - Как можно быть такой умной, но такой дурой при этом?! Я НИКОГДА не изменюсь! Даже ради тебя. Я сколько раз тебе повторял, что дело не во мне! Это тебе хотелось любой ценой сохранить свою правильность. Ты пыталась воспитывать меня, наказывать меня, чёрт побери, своим образом жизни за то, что я не вписался в твою, видите ли, правильную картину! Ты, Мордредова кровь, не знаешь, кто я такой?! Почему ты думала, что я тебе уступлю, когда я никому до этого не уступал, если считал, что прав! Никому! Ты просто забыла, какой я, точнее, специально выкинула эту информацию из головы, потому что она тебе мешала выстроить правильную картину. Вот как обстоит дело! - Ладно, давай сейчас оставим в покое моё и твоё поведение, - на её глазах стояли слёзы, которые она изо всех сил сдерживала. - И что же именно ты не посчитал возможным мне сказать? - Если тогда этот разговор не состоялся, то какой смысл в нём сейчас? - Нет, вот сейчас-то как раз есть смысл! СЕЙЧАС смысл есть! – она с гневом схватила его за отвороты халата. – После всего того, что было, после всех твоих намёков. Ты уже столько мне наговорил, столько упрёков обрушил, что именно сейчас и должен выговориться до конца. Говори, или этот разговор никогда больше не состоится! - А что ты думаешь, я мог тебе предложить, как лучший друг и честный человек, как ты считаешь? - Нет уж, скажи сам! Скажи, ну-ка! Скажи! - По-моему, это очевидно. После того, как провалились наши отношения с Уизли, после того, как мы почувствовали, что сблизились как никогда, и это не вызывает никаких внутренних проблем, нужно было воспользоваться моментом и пожениться. А потом сразу уехать и послать всех к чёртовой матери! - Гарри! Так я же предлагала тебе отношения, не далее как неделю назад! А ты мне что ответил?! - Знаешь, Гермиона, - он схватил её за талию, приподнял, потом бросил, - иногда правда хочется тебя ударить! Мне не нужны одолжения от тебя! Не нужны подачки. Что это такое – «встречаться»! На языке женщин это означает: давай попробуем. Это означает, что ты, ТЫ будешь пробовать меня приспособить под себя, и если я поддамся, тогда, так и быть, ты, возможно, согласишься на что-то более прочное. Так вот, мне такого не надо! Или-или. Или мы супруги, или я пошёл. - Гарри… это… ерунда! - Ерунда. Вот так значит. - Конечно. Это звучит по-детски. И потом, ты же сам понимаешь, что это невозможно. - Да где уж мне, с пропитым насквозь мозгом понимать такие сложные вещи! - Гарри, я тебя умоляю, ну ты можешь говорить серьёзно или нет? Он устало потёр лицо ладонью. - Почему ты считаешь, что я несерьёзно? - Потому что это очевидная нелепость! Мы не можем быть супругами. - Откуда такая твёрдая уверенность? Она покачала головой. - Ты намеренно притворяешься дурачком? Мы, мы… мы же просто поубиваем друг друга, вот и всё. - Гермиона, я не хочу тебя убивать. Честно. По крайней мере, пока ты снова не заведёшь свои душеспасительные беседы. - Гарри, - принялась она объяснять ему как школьнику, - когда я начинала метать молнии, Рон мне всегда уступал. Ты – не будешь. Мы оба слишком похожи. Мы будем рвать друг друга на куски, пока ничего не останется. Или ты думаешь, у нас не найдётся поводов устроить свару? Всё то время, пока ты валяешься здесь, в этой чёртовой дыре, мы только и делаем, что предъявляем друг другу претензии. Думаешь, в семейной жизни будет по-другому? - Знаешь, раз уж я тут сидел столько времени в одиночестве, я за это время обдумал много разных вещей. И мне кое-что пришло в голову. Кое-что странное. Когда я согласился тебе помогать с этой проблемой с Роном, я же пошёл против своих принципов. Да. Я был уверен, что мы поступаем, в общем-то, гадко по отношению к нему. Но я согласился. Вот тебе пример компромисса. Но, знаешь что, если бы ко мне пришёл он с чем-то похожим, но в отношении тебя, я бы его послал. Как ты думаешь, почему так случилось? - Вот уж не знаю, - она пожала плечами, - возможно, потому, что тебе моя аргументация кажется более убедительной. - Брось! Случись такое раньше, я бы послал и тебя. А его, возможно, и нет. Почему? Потому что кое-что изменилось. Просто так вышло, что с какого-то момента самым близким мне человеком стала ты. Да, вот так. До какого-то момента был он, а потом стала ты. Интересно, правда? Я просто понял, что ближе тебя у меня никого нет. И, я же понимаю, что ты действительно меньше кого бы то ни было подходишь на роль жены, не только моей, но и вообще, но это ведь только слово — четыре буквы, а на самом деле важно не оно, а то, что я просто никого другого не могу рядом выносить достаточно долго, а с тобой я себя чувствую так, словно всё на своём месте. И раз так получилось, что ты родилась женщиной, то почему бы не совместить одно и другое? Это же так просто! Она стояла, опустив голову, в напряжённых раздумьях перекатываясь с пятки на носок. - То, что ты сказал… это всё, конечно… мне приятно слышать, что я для тебя так много значу! И спасибо за откровенность, за то, что решился, наконец, поговорить прямо, а не просто огрызаться в ответ. Но ты же постоянно говоришь «я, я, я» и забываешь, что у меня тоже могут быть свои представления о совместной жизни, свои приоритеты… - О-о, приоритеты! Всё понятно! - протянул он. - Начинается! - Да, чёрт возьми! Неужели ты никак не возьмёшь в толк, что это часть меня?! Ты не можешь это разделить. Он состроил выражение частичной прострации на своём лице, приподняв левую бровь, словно не понимает, на каком языке она говорит. - И потом, мы же оба не приспособлены к тому, чтобы вести хозяйство, создавать уют. Тебе и свинарник, похоже, покажется отличным домом, лишь бы было, где поспать, а я вечно занята, вечно на работе, у меня мысли заняты совсем не тем… Постой! Её глаза неожиданно раскрылись широко-широко. - Так вот в чём дело! Вот почему ты так стараешься увезти меня куда-то! Ты… ты… ты просто скотина, Гарри Поттер! Я тебя сейчас прибью, прямо на этом месте! Она подскочила, уперев в бока сжатые кулачки, и принялась вопить, ежесекундно отбрасывая с лица сваливающиеся волосы и разбрызгивая крохотные капельки слюны. - Ты же хочешь получить меня в собственность! Это твой план?! Собрался присвоить меня, чтобы я стала твоей личной домашней игрушкой?! И даже теорию под это подвёл! Скучно одному?! Скучно одному пить?! Лень таскать проституток с бульвара?! Она принялась дубасить его подушкой, так, что он едва успевал прикрываться. - Ты скотина, мерзкая, грязная скотина, и больше ничего! Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! Её силы иссякли, вместе с интенсивностью её ударов, наконец, она выпустила подушку из рук и буквально сползла вниз, не сдерживая потока слёз, которые хлынули практически в тот же миг, как она шлёпнулась обратно на кровать, и принялась безутешно рыдать во весь голос. Он никогда не видел её такой слабой. Никогда, за всё то время, что её знал. Внезапно к горлу откуда-то снизу из груди поднялась горячая волна нестерпимой нежности, когда он наблюдал, как она беспомощными движениями размазывает слёзы по своему покрасневшему лицу. Она напоминала сейчас ту первокурсницу, убежавшую от обидных слов и плачущую в туалете, которая, казалось, навсегда умерла много лет назад. Несмотря на то, что он клялся себе, что не будет её жалеть, зарекался от утешений, зная, что она заслужила всё, что получала сейчас, желание немедленно схватить её в охапку и приняться шептать ласковые слова, было просто нестерпимым. «И всё равно, какая же она дурёха!» Со всеми своими рассуждениями о семейной жизни. Ревёт и не понимает, что является живым опровержением своих же слов. - Гермиона, - позвал он тихонько. Она предпочла не отзываться. - Гермио-она, - на этот раз погромче. - Отстань от меня! Он осторожно провёл ладонью по её волосам. - Не трогай меня! Отстань! Ты чудовище… - она вновь стала рыдать. – Ты превратился в чудовище! Я больше не могу… не могу этого выносить! - Ты же хочешь, чтобы всё кончилось? Хочешь, ведь так? - она подняла на него глаза, полные слёз. – Ну так, давай просто уедем. - Ни за что! – она принялась трясти в воздухе сжатыми кулаками. – Ни за что, ни за что, НИ ЗА ЧТО! - Тогда я, пожалуй, пойду выпью… - Ты! – она буквально прыгнула на него одним движением, схватила за отвороты халата. - Ты просто… просто… - открытые, искажённые гримасой губы, сжатые зубы, сквозь которые она выцеживала слова, сумасшедший взгляд, дрожащие поднятые брови – истерика достигла своего пика. Он приблизил своё лицо буквально вплотную, едва не упираясь лбом в её лоб, и процедил ей в тон. - Я. Не буду. Тебя. Жалеть! Ты. Этого. От меня. Не дождёшься! Несколько секунд бешеное дыхание рвалось из её рта, потом выражение её лица постепенно сменилось на слегка ошеломлённое, и её пальцы медленно выпустили его халат. Она опустила голову и повернула её в сторону, резко втягивая воздух громким всхлипом. - Почему ты не будешь меня жалеть? – спросила она, смахивая с глаз висящие слёзы и продолжая интенсивно всхлипывать, пытаясь унять последствия истерики. Как всегда, её любопытство шло на первом месте. - Потому что ты – Гермиона Грейнджер, а я – Гарри Поттер. - По-твоему, я не имею права побыть обычной женщиной, хоть иногда? - А ты имеешь? Раз так, что тебе мешает стать ей на минуточку и подписать со мной брачный контракт? Что мешает становиться ею позже, когда, как ты говоришь, мы будем рвать друг друга на части? Что мешает мне быть с тобой обычным мужчиной время от времени? Что мешает перестать, наконец, изображать из себя героев? Она подняла на него глаза, глядя напряжённо и недоверчиво. - Наше прошлое, Гарри. Оно мешает. - Ну, раз ты не в состоянии найти в себе силы даже сбежать, не то что бороться с ним, то оставайся там – где ты есть. Ты сама выбрала эту жизнь для себя. - А разве тебе так трудно помочь мне бороться? - Да я же и пытаюсь! – заорал он и развёл руки, вскакивая на ноги. - Пытаюсь тебе помочь! Что, по-твоему, я делаю всё последнее время?! Она отвернулась, стирая ребром ладони новые слёзы, появившиеся у неё на щеке. - Я не чувствую твоей помощи. Чувствую только, как ты меня мучаешь. И я устала. Устала от этого до такой степени, что иногда мне хочется просто умереть. - Убирайся! – сказал он резко, смотря безразличным взглядом в сторону окна. - Гарри! Да, чёрт бы тебя побрал, Гарри! Я не хочу уходить снова как в прошлый раз, не выяснив всё до конца. Слышишь? Ты меня слышишь?! - Гермиона, что мне ещё надо сделать? Ударить тебя? Уходи и продолжай заниматься своими привычными занятиями, которые для тебя, видимо, дороже всего. Строить из себя спасителя мира, а в перерывах себя жалеть. Убирайся! Я больше не могу тебя видеть. - Я не заслужила этого! Я не заслужила твоего презрения! Ты… ты ведёшь себя, как какой-то ненормальный! Это всё выпивка, это всё… Он не дал ей закончить, схватив её за шею. - Я не буду больше повторять. Заткнись и уходи! – Я не заслужила такого отношения! Ты не имеешь права так со мной обращаться! Я ничего не сделала… - Какого?! Какого отношения?! – он с силой затряс её хрупкую фигуру. - Скажи мне, какого-такого отношения?! Я готов был умереть за тебя, умереть в любой момент времени, вся моя жизнь, ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ – это череда благодарностей. Тебе, за то, что ты сделала для меня. Я жив, потому что ты была рядом. И у меня нет другого способа существования, кроме как рядом с человеком, который понимает, что я пережил, и принимает меня как есть. У меня отобрали родителей, отобрали крёстного, отобрали любимого учителя и наставника, всё, что у меня было – только ты и Рон. Но вы меня бросили здесь в этой квартире-могиле наблюдать, как другие строят свою жизнь. У меня не было ни шанса жить нормально, я просто хотел, чтобы меня оставили в покое, раз уж мне не досталось ничего от этой чёртовой победы. Но даже этого вы не захотели отдать. Всем постоянно было что-то надо от меня. Джинни, её родителям, её родственникам, Кингсли, Министерству, газетам, каким-то убогим, которые считали, что я обязательно должен заступиться за них перед властью. И тебе! Да, да, тебе в первую очередь! Ведь я не соответствовал твоим правильным установкам. Тебе вдруг стало важно, как я себя веду, а не почему я себя так веду. И даже когда у тебя был шанс всё изменить полгода назад, ты вместо этого продолжала свои бесконечные претензии, как будто именно они были мне необходимы, как будто их я от тебя ждал. Их, а не понимания человека, который не хуже меня знает – что такое остаться в полном одиночестве с кучей всего того дерьма внутри, который точно так же мучается, но продолжает делать вид, будто самое главное – жить правильно, который знает верное решение, но всеми силами отталкивает его от себя, потому что боится. Боится! Хотя никогда в жизни ничего не боялся – ни лишений, ни боли, ни смерти. Он с силой отшвырнул её от себя. - Это не я превратился, Гермиона, я просто нашёл лёгкий путь, чтобы избежать превращения. Губительный, зато достойный. Это ты – ты превратилась. Ты даже не слышишь меня, даже уже не понимаешь, что я тебе говорю, а только изумляешься и жалеешь себя. - Я?! Я жалею? Тогда чем ты сейчас занимаешься? Что это за поток жалких оправданий, попыток свалить с больной головы на здоровую?! Да, ты прав, мне тоже плохо. Плохо! Как и тебе. Но я хотя бы пытаюсь сохранить человеческий вид, а не скатываюсь до состояния скотины и не извожу любящих людей. - О, господи… - он устало помотал головой. – Ты ничего не понимаешь. Ты просто ничего не понимаешь. - Гарри, я никуда с тобой не поеду! - Уходи, пожалуйста, уходи! – он упал в кресло и обхватил поникшую голову руками. - Но я и не уйду! Слышишь?! Она присела перед ним на корточки и попыталась развести в стороны его руки. - Больше не уйду! Что бы ты ни говорил. Ты больше не сможешь меня прогнать. Никогда! Какое-то время он молчал, переваривая её слова, думая, правильно ли он понял. - Мы же поубиваем друг друга. Она ласково погладила его плечи. - Я время от времени буду превращаться в обычную женщину ради тебя. Которая даже позволит иногда шлёпать себя по заднице. Иногда! Не больно! - Серьёзно? Ты готова даже на такую жертву ради какого-то жалкого пьяницы? - При условии… - она взяла в ладони его лицо, - что ты тоже будешь вести себя со мной, как мужчина хотя бы иногда. А не как герой-инвалид забытой войны. Он, наконец, посмотрел ей прямо в глаза и слегка улыбнулся. - Подготовишь контракт? - Ну уж нет! Сам готовь. А то потом опять обвинишь меня в каких-нибудь министерских интригах. Он, в свою очередь, тоже взял в ладони её лицо и, приблизившись, поцеловал в губы. От неё пахло мятным шампунем, сладкой косметикой и растительными духами. - Уверена? - Конечно. Как и в том, что на следующий же день пожалею о своём решении. Но, похоже, у меня просто нет выбора. Видимо, с момента той самой встречи в поезде, это моя судьба – стать женой Гарри Поттера. - Что ж, тогда я, пожалуй, пойду, в честь такого события, налью нам обоим… - он прервался, лукавым взглядом наблюдая, как напряглось её лицо, - …по чашечке кофе.