Deep in superficie

The XX - Crystalised

Andrew Jasinski - Sea

      Внизу было холодно и темно. Каждый, кто там побывал, в своей душе держал холодный отпечаток былой обречённости. Несложно было заметить такого человека. Он всегда был печален и улыбался лишь сквозь боль. Кто-то приписывал ему плохую наигранность своих чувств, но лишь немногие знали, насколько лёд окутывал его сердце.       Сердце человека приглушённо стучало в груди и совсем не отдавалось в ушах, отчего он думал, будто уже умер, и всё, что он видел, была всего лишь картина, сотканная из холодных красок воды, но каждый раз его чувства просто пронизывали всё тело, когда кожи касалась очередная льдина. «Льдина беспамятства», как думал он, была ничем иным, как отголоском чьих-то омертвевших желаний и чувств, собравшихся в один неразделимый тягот, намеревающийся пойти на самое дно или же разлететься на тысячи иных мелких осколков и также обречённо затеряться где-то в непросветной темноте, ведь она и была создана именно для таких осколков, обречённых на поражение надежд.       Как ни странно, человек, пытаясь ухватить воздух, чуть ли не самыми пальцами удерживал его, как бы это было невозможно. И он пронизывал им свои лёгкие, совсем небольшими горстками, отчего так и съёживался каждую былую секунду в тупой боли и снова шнырял пальцами в замершей воде, но не умирал и даже не терял своего помутнённого сознания. Ведь оказалось, жизнь любит смотреть на то, как корчится человек во тьме, а следовательно, он был должен оставаться живым, чтобы присущая нам жизнь могла наблюдать.       Громадная, сплошная льдина давила на человека сверху, и он чувствовал это, как никто другой, находящийся по ту сторону холода. Человек чуял, как звук, совсем не в ритм шагающих жизней, так и расплёскивался под непримечательной льдиной, доносясь до него сдавленными ударами. Он слышал, как все говорят там во всеуслышание, в то время как сам он не мог проронить ни звука о помощи, то и дело проплывая сквозь одинокие разбросанные лучи утреннего солнца, то ли улыбок прохожих.       Человек прислонялся всем телом к замёрзшей глыбе, прикладывая руки к тем частям, сквозь которые пробирались единственные дающие надежду лучи, и проводил пальцами по бесчувственному куску снега. Он не видел никого и ничего, кроме кромешной темноты, и совсем потерял надежду, уронив её на дно. Он отталкивался, хватаясь за мелкие углубления в снежной плите, так и плывя под ней, в то самое время, когда иные люди, кажется, наступали на него всего, но этого он не чувствовал.       Он снова отталкивался, помогая себе ногами, и так плавно и ровно начинал плыть, словно несясь по течению. Руки он теперь держал совсем близко возле себя и прикрыл глаза, чтобы очередные лучи не резали своим светом. Он уже опускался на дно с мыслями, что терялись в течении слов, как буквально почувствовал кожей совсем иной комок света, исходящий сверху. Он тут же открыл глаза, и всего лишь тень бросилась в его зрение. Тень человека, наклонившегося над ним и застывшего в одной позе, словно он был примерзший всем телом к тамошнему воздуху. Наш человек поднялся снова к той льдине, что нависала над ним тысячами чужих душ, в надежде найти или хотя бы увидеть себе подобную и приложился ладонями к холодному шару льда, однако, как всегда не почувствовал никакой боли, вместо этого лишь тёплое дыхание, такое почти чувственное, что можно подумать, будто ему показалось. Но нет, он снова и снова чувствовал губами что-то, совсем противоположное знакомому холоду. Он начал водить руками по этой плите, делал это совсем медленно и, непонятно к чему, продолжал до тех пор, пока не увидел, как тает снег с той стороны и капельками расходится по сторонам. Человек всматривался в это, словно заворожённый, как мёртвый смотрит на живого. Он смотрел на эти капельки, что расходились, и думал, как был бы рад увидеть кого-то живого, что так присуще его бытию, смотрел до тех пор, пока не увидел ладонь, смахнувшую снег, и такую, кажется, родную улыбку. Настоящую, родную, играющую чистой жизнью улыбку.