Deep in superficie

Ólafur Arnalds - For Now I Am Winter (feat. Arnor Dan)

      Собственное дыхание уже не согревает. Пальцы приобрели антрацитовый оттенок, а холодный воздух изо рта разбивается крошечными частицами льдинок, соприкасаясь с кончиками пальцев. Руки уже не дрожат, но вместо этого душа покрывается налётом прозрачно-режущего измождения и ненависти. А каждый раз, подрагивая от стеклянного звука времени, оставляющего мелкие царапины на тонком шаре льда, опускается всё ниже, таща за собой все истоптанные следы чувств. Становится слишком тягостно внутри, и привычка опускаться по голым стенам делается чем-то из обязательного цикла разложения изнутри.       Настежь открытые окна поскрипывают на ржавых петлях от рваных толчков ветра, волочащего с собой ещё больше снега в серую комнату. И снег этот стелится похоронным ковром на полу, а желание прилечь на него может сравниться только с вожделением тушить окурки сигарет о ещё свежие порезы на руках. Становится совсем не холодно, когда ты соприкасаешься с холодом, кутаясь в мертвенное покрывало зимнего месяца. Кажется, ты становишься одним целым, и шепот потерянности закрывает оледенелые стеклянные глаза, покалывая кожу бледно-пунцовых щёк.       На рваных свисающих со стен обоях небольшими шапками держится снег; по углам, в гнусном одиночестве — капли крови, а шея пестрит петлёй в виде шарфа, долгом которого является согревать тело, но не душу, однако проку от него с ворох пепла только что истлевшей сигареты.       Внутри всё замерло, включая стеклянное биение сердца. Внутри зима куда пуще той, что сейчас в этой комнате. Внутри всё походит на сплошной зал зеркал, отображающий бесконечную пустоту и бренность мира снаружи. Если разорвать грудную клетку — можно лицезреть разящий холод и диковинную картину умирания белыми красками упований. Внутри всё покрыто снегом: и рёбра окутаны инеем, и лёгкие гниют под слоем снега, и сердце, насквозь проткнутое прозрачной льдиной, не слышит собственного биения.       Мороз окутывает кожу, а я ссыплю в грудную клетку больше снега, соскребая его с деревянного пола. Не чувствуя пальцы, собираю снег и всё больше и больше укладываю его внутри — слишком пусто там. Думаю, если наполню себя холодом, смогу исчезнуть в нём же.       Не выходит.       Оставляю всё и чувствую только покалывания не целованных плеч. Хлёсткий мороз подчас ворошит волосы, а я снова самозабвенно закрываю глаза. И звуки какие-либо исчезают, то ли теряются в стенах, и образы расплываются в глазах, а, может, прячутся в темноте закрытых глаз. Становится всё равно, и чувствуется, как синий оттенок тела исчезает, иссыхая, словно под солнцем, только вместо солнца — бледная пустота. И кожа не походит на цвет сливового оттенка, а блекнет, сливаясь со снегом. И, кажется, только теперь я понимаю — когда мне стало несколько секунд, и я вдохнул свой первый воздух и уже тогда умер, но потом снова и снова продолжал умирать с каждым годом. И вот только теперь приходит то самое, что зовётся жизнью.       Тело белее слоновой кости, и снег на моих ресницах начинает исчезать. Сливается со всем вокруг и, словно распадаясь на органику, перестаёт существовать как нечто отдельное. Становится всем и одновременно ничем.       Бело... ... в тот момент должна была прийти жизнь, но вместо неё кто-то приволок смерть. Он вошёл сквозь открытое окно, притворив его, и лёг возле меня. Снег под ним начал таять, а вся белена тихим рокотом расползаться на куски. Тогда я почувствовал нечто влажное — и это было не что иное, как тот самый растаявший снег. Этого я боялся больше всего — я боялся воды. Не внимая, что происходит, вдруг я почувствовал, как исчезает холод, и пальцы соприкасаются уже не со снегом, а с полом в затерявшейся комнате. И кожа уже не покалывала, а алея, становилась такой же, как до первой смерти. Всё таяло, только тело моё всё так же и оставалось на полу, омываясь этой водой. Тогда я и повернул голову к нему. И тогда я почувствовал раскалённое дыхание, отчего и открыл замёрзшие глаза. Дыхание его было таким горячим, что я вдыхал его, подобно воздуху. Совсем не жадно, медленно я делал вдох чей-то смерти и выдыхал битые осколки зеркал, окровавленных бледной пустотой. И это значило лишь одно — мне снова придётся умирать. Вот только одному ли?