Deep in superficie

Blank & Jones — Lost

Он очнулся в комнате, по своему запаху напоминающую больничную палату, и хотя глаза его были закрыты, он точно чувствовал — кто-то держит его за руку.

***

      Всё началось с того, что когда-то он упустил надежду, разжав ладони, бросился вниз, и больше никто его не видел. Тогда все подумали, что это очередная попытка уйти от их общества и что через день-два он непременно вернётся обратно, такой же тлеющий и улыбающийся прохожим. А его глубокий мир непременно снова вырвется дрожью в пальцах, лепете слов и тишине его действий, как происходило прежде. Но на этот раз все зашло куда глубже тёмных комнат и рокотливой пустоты внутри. Всё обернулось разрывом нитей, когда-либо связывающих его тело с тонкой гранью реальности, всё потерянное за пару последних лет, отягощающее его, вдруг достигло той самой последний мысли, превратившись в тягот, который уволок его, не оставив ни следа по себе, кроме как вечерней тени воспоминания о прошлом, застрявшей в циклично повторяющемся настоящем.       Сначала был сгущающийся сырой туман, который просачивался в волосы, его одежду, окутывал дрожащим спокойствием и убаюкивал подобно материнской колыбели. Он забирался в мысли и омывал их, превращаясь в ночную росу, и выходил со слезами, тихими, словно утреннее забвение, наступающее подобно тому, как только просыпаешься, ещё не успев отпустить легкое ночное волнение и принять тяжелую утреннюю повинность жизни.       Теперь больше ничего не казалось бессмысленным, ведь больше ничего и не осталось. Все скрылось где-то глубоко во мгле, покинув тело, оно исчезло так же быстро, как когда-то и появилось. Голова была свежа, а лёгкий озноб не давал возможности потерять последние остатки существования. Всё терялось, но в то же время казалось, будто приходило что-то другое, нечто, терзающее пустоту внутри, подобно тому, как тебя собирают по кусочкам под общей анестезией после тяжёлой автомобильной аварии. Ты и улавливаешь всё это, но в конечную картину сложить никак не получается.       По тому времени как туман рассеялся, стало понятно, что вокруг нет никаких очертаний, только серый цвет напоминал сотканное из ничего пространство, и сплошная гладь воды только несла его плот по тихим волнам далеко в серые пряди пространства.       Если пытаться понять, чем хорош туман, то неизбежно приходишь к мысли, что в нем существует одна привилегия, состоящая в возможности спрятаться. Скрыться от лишних мыслей, лиц, движений, отражений в поведении людей, скрыться от самого себя. Это как темнота, которую можно ощутить на своих ладонях и щеках, просто находясь в ней. Но туман ушёл, а вместо него пришло горькое осознание так называемой реальности вне её самой. Нагие предрассудки пали, не успев осыпаться пеленой на глаза. А время остановилось здесь, будто его и вовсе не существовало.       Его тихо и бережно всё так же уносило на осколках иллюзий. И было их так много, что он удивлялся, как только это все и не идёт глубоко под воду, затягивая со всем этим его иллюзорное тело.       Небольшие гребни волн лениво ударяли по бокам тягостного плота, и всплески воды пронизывали его мысли, в коих он прекрасно понимал, что, если даже бросит всё, никто этого не заметит. Никто не остановит его за руку и, посмотрев в глаза, не увидит ту самую гладь и эти волны, не сможет проникнуться тем, что спрятано так глубоко внутри. Никто не сможет коснуться тела так, словно говоря: «Всё будет в порядке». Он отдалялся от людей так же, как и сейчас уносят его волны. Тогда его волнами были его мысли и ночные одинокие вечера. Ночи заменяли пустые дни, потому именно ночью он чувствовал свободу. Чувствовал свободу рук, желаний и собственных миров, чувствовал свободу сумасшествия.       В темноте он бредил теми желаниями, которые не мог связать из дневного света. Он упивался книгами, и смех его разносился под самые складки обоев, впитывался в мягкие ткани стульев и словно отдавался эхом как в пустой комнате, и тогда он думал, что действительно находится в пустой комнате, в стены которой можно было забраться, увязнув в порочных желаниях, шепот которых манил его. Но это было всего лишь воображение. Вслед за воображением пошли таблетки. С самого начала это были точно прописанные дозы, которые должны были помочь от бессонницы, а потом уже это переросло в нечто большее — в одно из возможных решений.       Его всегда привлекало море. Казалось, только море может понять его, выслушать и не упрекнуть в ответ. Море всегда было с ним, даже когда он был за сотни километров от него. Небрежное дуновение ветра пробуждало в нём солёные воспоминания о днях, проведённых возле большой воды. Стоило по дороге домой уловить что-то похожее в тех днях, как он останавливался и пытался поглубже проникнуться этим чувством, забирая всё без остатка, словно и впрямь снова оказывался подле шумных волн.       Сейчас его море совсем тихое, оно словно нагоняет спокойствие, которому так сложно упираться. Восседая возле самого края, он поворачивается и смотрит в самую глубину. Смотрит долго и пристально и только потом понимает, что не видит своего отражения. Он не знает, было ли оно раньше и пропало только сейчас или его и вовсе не было, он ведь не видел, не замечал. Впрочем, на что он мог ещё расчитывать? Ведь потерянные отражений не оставляют.       Постепенно начал подниматься ветер. Это был очень холодный и пронизывающий до самой дрожи ветер, несмотря на то, что он только набирал силы. С ветром усилились и волны. Плот начал все выше и выше подниматься с ними, словно норовя в один миг исчезнуть в серой путанице брызг. Холодные капли волн начали падать на его лицо, и тогда появились эти вспышки. Он не понимал, что происходит, он просто начал слышать голоса, смех в переплетении шума и ветра и всего лишь два отчётливых слова: «Ты должен».       Море рокотало куда громче, заглушая его мысли, недоумение, нежелание понимать происходящее, ведь он устал от всего этого. Он устал пытаться что-то понять. Он разжал ладони, вспышки все так же ослепляли горизонт, кто-то беспрестанно повторял всё то же «Ты должен». И он просто пустился в воду, в воду, где потерял своё отражение, в надежде пропасть и самому.       И только в воде, словно нарочито, он увидел, как был не одинок: вся поверхность тащила на себе тяжёлый груз чужих иллюзий. Иллюзий потерянных и забытых, иллюзий, которые в забвении норовили воссоздать за жизнь, но которые так и остались в холодных головах.       Море оказалось величайшим сборищем чужих мыслей людей, которые, вопреки своим предрассудкам, оставались глубоко наедине с собой. Но которые так и не решились заглянуть в глубь, дабы добраться до самых тёмных глубин, впустив луч света. Нужно было нырнуть в глубь, а вместо этого они барахтались на поверхности, растрачивая силы, пока не стало слишком поздно.       Теперь он всё это видел и понимал. Он смотрел, оглядываясь по сторонам, и был миг, когда ему показалось, будто он уловил своё отражение, всего лишь на каких-то пару секунд, тогда как волна накрыла его полностью.