Таргитай

- Только давайте-ка делать всё аккуратно. Чтобы раньше времени об этом не узнал весь мир, - сипловатым голосом сказал Людвиг, рисуя маленькие небоскрёбики на отчерченных простым карандашом полях ежедневника. Ему не очень нравилось происходящее, но у него был выбор: гордость или процветание, и он свой выбор сделал. Сначала нечто подобное давалось сложно, больше времени уходило на раздумья, взвешивание всех «за» и «против», но потом вывод, что страна может поступиться какой-то эфемерной невидимой честью, гордостью, ради процветания людей, своих людей, стал вполне привычным. И теперь уже Людвиг прекрасно понимал – его народу нужны деньги, чтобы жить лучше. Сам он, Германия, не мог дать им всё то, что является необходимым современному человеку, у него просто не было возможности развернуться на предоставленной историей территории, поэтому приходилось выходить за пределы, искать новые места, рынки сбыта, новых людей, которые не напрямую, но будут давать его людям деньги и блага цивилизации. И так думал не только Людвиг, большинство стран понимали, что только так они смогут не опуститься в глазах остальных. - Ну, это конечно-конечно, само собой разумеется, - почти шёпотом ответил Альфред, он почти захлёбывался собственными словами.. Несмотря на то, что кроме группы стран в огромном здании никого не было, они старались говорить как можно меньше, как можно тише. Все они уже были учёные, по разные стороны баррикад, но прошли и Вторую мировую войну, и следовавшую за ней Холодную. И третей мировой, конечно, не хотелось. - Да её и не будет, - уже громче, уверенно сказал американец. Ему нравилось чувствовать себя здесь правящим бал, нравилось и льстило то, что его слушаются старшие страны, что Франциск, бывший когда-то самой влиятельной страной всей Европы, сидел сейчас напротив, закинув ногу на ногу. Безумно приятно было осознание, что за столом сейчас сидит Людвиг, почти ровесник, которого очень хотелось, с одной стороны, узнать получше, а с другой – показать, кто из них двоих сильнее. – Брагинский ведь не совсем конченый псих. - Псих, не псих, а тех, кто хоть пальцем тронет его сестёр, Иван не пощадит. Это всем давно известно, - Франциск сложил руки на груди, наблюдая, как бывшая колония бывшей империи (хотя может ли империя стать бывшей?) суетно шарахается от одной стены до другой, переминается с ноги на ногу у окна, довольно улыбается, будто отвечает у доски, рассказывая что-то свыше школьной программы. Припоминались все те войны, в которых Иван отвоевывал земли, неудержанные Олей, Наташей или же им самим. Некоторые воспоминания отзывались притупленной болью где-то глубоко внутри затянувшихся шрамов и вызывали этим меланхоличную улыбку «C'est La Vie» – Определённо, не пощадит. - Да ладно вам. Ведь мы же всё чисто сделаем, всё будет демократично, всё на добровольной основе. Тем более, если Россия начнёт брыкаться, мы его припугнём, санкции там какие-нибудь объявим, ещё там что-нибудь эдакое. Короче, покажем, что мы на него сильно обиделись, он же повёрнутый на теме дружбы, так что это подействует, да и не станет он возникать против всего мира. Вот, Феликс, скажи им, ведь ты же из здесь присутствующих живёшь ближе всех к Брагинскому, вы же даже родственники, ты же понимаешь, что всё будет окей? - Ну, типа, да, - согласился Лукашевич, соображая, что именно Альфред имеет в виду, говоря «весь мир». Только Америку или Евросоюз всё-таки тоже? До этого Фелек сидел тихо, не подавая голоса. Не очень-то хотелось ввязываться в такую рискованную авантюру, но раздражение к «оккупанту» и двоюродному брату по совместительству лилось через край, а вымещать злобу только на одних памятниках глупо. Эта идея вообще мало кому нравилась из присутствующих в зале. Наверное, в полной мере ею был охвачен только Альфред. Собрал всех именно он, да и самим собранием руководил тоже он. Все всегда поражались харизме этого американца. Ему удавалось с блеском в глазах рассказывать удивительные вещи, внушать всем полнейший бред и чушь, но ведь внушал довольно успешно и, казалось, сам верил во всё, что говорит. Так ему удалось уговорить и здесь сидящих. Не поддался на уговоры только Артур, он сразу дал понять своему воспитаннику, что против России идти не собирается, несмотря на прохладные отношения между ними. Но все остальные поддались, поверили и согласились. Альфреду удалось их уговорить, заставить поверить. И Польшу, напомнив про всё то зло, что сделал Брагинский. И Францию, потому что Россия не считается ни с чем французским и выдуманную Франциском дружбу высмеивает у него за спиной. И Людвига, ведь он навсегда останется для России ненавистным фрицем, и исправить это уже невозможно, но зато можно укрепить свою экономику и защитить Украину от возможных садистских наклонностей Ивана, получившего психологическую травму, в том числе, и из-за него, Людвига Байльшмидта. Все были в сборе. Началась непосредственная подготовка. Альфред с каждым днём всё разгорался. Всё быстрее ему хотелось действовать, но он сам себя останавливал, охлаждая юношеский пыл дипломатической выдержкой. Вместе с Людвигом они просчитали все затраты и всю прибыль, объём товара, который можно было вбрасывать на украинский рынок, тоже был известен. - Ну, вот смотри, здесь – прибыль, а ниже – прогнозы на курс валют, - Лютц провёл твёрдым карандашом по одной из граф таблицы. Америка ёрзал на стуле, то складывал руки по-школьному на стол, то вдруг резко вскакивал, распаляясь, поддаваясь мечтам и надеждам. Старался успокоиться, подходил к огромному, во всю стену, офисному окну. Смотрел на улицы с проезжающими машинами, спешащими людьми, считал до десяти и вновь, как примерный ученик, садился рядом с Людвигом и тихо, с серьёзным лицом разбирался с расчётами, удивляясь, как его коллега может спокойно высиживать за делами по несколько часов. У Джонса вообще складывалось впечатление, будто ФРГ не занимается ничем, кроме дел; он никогда не слышал, чтобы Людвиг рассказывал кому-нибудь о новой скачанной игрушке, о вечеринках, после которых не помнишь, как добрался домой. Но Америка не был бы Америкой, если бы принял немецкую скрупулёзность как данность, нет, Альфред абсолютно точно знал, что за подобным поведением скрывается что-то. И уж очень скреблось в одном месте любопытство, а в блондинистой головушке уже ждали исполнения геройские планы, как любопытство это унять.       Альфреда пьянила мысль, что он, много младше остальных, так ловко обыгрывает всех одной только силой мысли. В его возрасте все они бегали с дикими лицами по лесам и болотам с мечами и дрались друг с другом. А он каков! Он – герой! Благородный сеятель праведной демократии.       Сейчас их было четверо. Альфред, Людвиг, Франциск и Феликс. Так странно и неуютно было сидеть в огромном для четырёх человек зале, решать за другую страну.