Таргитай

      В поведении самой Оли никто не сомневался, её реакция всем ясна. Но вот как будет реагировать Брагинский, вот это уже большой вопрос. Не так давно всё было бы намного проще. Ольга сама хотела найти себе друзей в Европе, мечтала об этом и старалась изо всех сил, но это не понравилось её младшему брату. Брат, хоть и уступал Украине по возрасту, но значительно превосходил в силе. Мужчина, как-никак. Тем более, самый близкий для неё мужчина, поэтому, увидев недовольство брата, Ольга пошла на попятную. Мечта подружиться с европейскими странами и Америкой так и осталась мечтой, но осталась. Осталась, и была Ольгой лелеяна и хранима. Сначала она старалась спрятать эту мечту как можно глубже, убрать на самые задворки души, чтобы та жила только ночью, во снах. Но жить хотелось, и хотелось это делать лучше, чем сейчас, полностью завися от брата, от его правительства и газа. Жить хотелось не так, как это было во времена Советского Союза, когда даже мыслить запрещалось, если мысли не совпадали с правительственным курсом. Жить хотелось, не видя бунтов и голода царских времён, не помня крепостного права и помещичьего самоуправства. В общем, хотела Оля жить, как живёт любая нормальная европейская страна, как Франция или Германия, например. Может, конечно, похуже, но уж точно лучше того же Греции, ведь Ольга умеет работать, а не только спать и кошек разводить.       Конечно, было жаль Ваню. Он так переживал, когда распался Союз, так хотел, чтобы их хоть что-то продолжало связывать. И так радовался, когда ему удалось найти связующее вещество. Его спасительной ниточкой оказались его же природные богатства: лес, нефть и газ. Огромные пространства и ресурсы, в этих пространствах находящиеся, – всё, что у него осталось, когда рухнула прежняя жизнь, исчезла прежняя вера, разрушив и привычный уклад жизни, и привычное стремление куда-то вперёд, к видимому только в мечтах коммунизму. Украине тогда показалось, что Иван потерял частичку своей души. Какой он был отрешённый, с равнодушным взглядом, когда они подписывали договор о поставках газа, первое время он говорил только об экономических выгодах подобного соглашения, но вскоре она смогла заставить братика улыбнуться, и пусть ради улыбки младшенького пришлось повязать себя деньгами, политикой и всей этой гадостью, не имеющей чувств и души.       Сейчас эта газовая «ленточка», повязанная ими друг другу на запястье, износилась, истёрлась от времени и превратилась в режущую кожу грубую газпромовскую нитку. Родственные души она больше не связывала, зато навязывала большие долги, которые нужно было отдавать. - Да отдашь ты ему все эти долги, я тебе обещаю. А если мне не доверяешь, то это, типа, понятно, в истории у нас много чего было, но сама посуди, - Лукашевич подошёл к Оле со спины и, приобняв её за плечи, уговаривал перейти к решительным действиям. - Обещаешь, значит. Тотально обещаешь? – улыбнулась, передразнивая, Оля и посмотрела на Польшу. Тот ещё шире улыбнулся в ответ. - Тотально обещаю! – Феликс всё так же стоял у неё за спиной, чуть сжимая кругловатые плечи, он не видел, но догадывался, что эта минутная улыбка уже ушла с её губ. - Ты представляешь, что с Ваней будет, если я вступлю в ЕС? Мы с ним уже много ругались на эту тему, и больше я этого не хочу. - Это, конечно, очень хорошо, что ты думаешь о чувствах своего драгоценнейшего братца, но речь-то идёт о благосостоянии твоего народа! – этих слов Оля боялась больше всего. Она – страна. И думать она должна о себе и о своём народе, ведь в политике нет места родственным узам и каким-либо чувствам. Ольга это понимала, но сделать правильный выбор боялась, никак не могла решиться. - Да, ты прав. Я понимаю это, но… - договорить ей поляк не дал, сказал, что и он всё понимает, как ей сейчас непросто и всё такое, но выход-то есть, надо только позвонить по номеру, который сейчас Лукашевич найдёт у себя в списке контактов. Искать долго не пришлось, так как контакт был в самом начале списка, на букву «А». Феликс тут же позвонил и всё рассказал Альфреду, тот предложил встретиться, назначил время и место. Оля быстро собралась, накинула дублёнку и, взяв сумку, вышла из дома, во дворе её уже ждала машина. Минут за двадцать она добралась до кафе, в котором, за одним из столов, сидел Альфред. Лицо было серьёзное, приложив кулак к подбородку, он смотрел в окно. Ольга с улыбкой отметила, что таким серьёзным американец бывает редко. Интересно, это значит, что дело действительно важное или он просто заигрался в спасителя чужих душ? Правда, когда девушка подошла к столу и присела, Альфред встрепенулся, серьёзность улетучилась не оставив следа, на лице снова засияла голливудская улыбка.       В кафе просидели долго, украинку оказалось не так-то просто убедить в необходимости, по словам Альфреда, «маленькой встряски». Ольга была намного упрямее, чем они оба предполагали (к удивлению и гордости самой Оли). Альфред пытался разговаривать как старший, со знанием дела и умным видом, но как-то у него не особо это выходило. Счастливая улыбка в тридцать два постоянно лезла на лицо, которое Альфред тщетно пытался сохранить серьёзным, а Ольга выглядела рядом с американцем слишком взрослой и рассудительной. В какой-то момент Джонс с удивлением заметил, что она похожа на своего брата. Неуверенная улыбка постепенно сменилась на чуть снисходительную вежливую фирменную улыбку Брагинского. Лицо не выражало никаких эмоций, не давало проникнуть взгляду дальше и глубже. «Да от неё скоро холодом повеет» - растерянно подумал Альфред, а Ольга, будто прочитав это в его взгляде, улыбнулась чуть шире и тихим приветливым тоном ответила: - Я рада, что ты хочешь мне помочь, но в то же время прекрасно понимаю, что всё это тебе в плюс. Ведь ты же о своей выгоде заботишься, а меня просто используешь. Ещё один рынок сбыта, возможность поближе подобраться к Ивану. Скажи, кому ещё не терпится мне помочь?       «Чёрт, эта славянская прямолинейность! А как же дипломатия и политический этикет? Понятно, почему Артур не любит Брагинского и всю их манеру поведения» - Ещё Европа… - Прямо вся? - Джонс немного помялся, прямой открытый взгляд страны напротив был немного не привычен и сбивал с мыслей. В конце-то концов, под строгой синевой её глаз было просто неуютно, настолько, что, казалось, можно замёрзнуть, если слишком долго в эти глаза смотреть. Альфред отвернулся, посмотрев на очень интересную, без сомнения уникальную машину, проехавшую мимо кафе. - Да это что, допрос? - Я хочу знать, на что иду, Альфред, - голос стал строгим и холодным, Ольга злилась. Альфред, почувствовав себя троечником у доски, которого отчитывает учитель, глубоко вздохнул и, опустив глаза, стал давать показания. - Людвиг, Франциск, ещё Лукашевич.       Оля замолчала и долго смотрела в окно. Она чувствовала, как Альфред егозит на стуле, тоже смотрит в окно, потом переводит взгляд на неё, куда-то в зал, на другие столы. «Ну что же ты молчишь… а как на Брагинского похожа. Но к Европе относится не так как он. Больше доверяет, чем этот психованный медведь. И теплее чем он, что ли». Он смотрел на её каре, волосы отливали пшеничным золотом, глаза круглым разрезом устремлялись куда-то в небо или, может быть, в глубины её Чёрного моря, забирая у природы переливы небесно-голубого хрусталя и тёмно-синего плеска морской воды. Прядь упала на лицо жёлтой полосой национального флага. Она согласилась.       «Возможно, он знает, о чём говорит. У него за плечами война за независимость, а независимость – это как раз то, к чему я так стремлюсь… но я вовсе не хочу никаких войн. Ждёт ответа, ёрзает на стуле, смотрит на меня. Альфред, дорогой, прекрати на меня пялиться, это ведь раздражает…». Она всё думала и думала, уже забыв про Джонса. Кадрами из прошлого всплывали картины советской жизни, вечера в общей гостиной, песни под гитару. Она вспоминала и недавние события. Вспоминала, как образовывались разные партии, а люди перестали мыслить одинаково, у каждого появилось своё мнение, теперь можно быть «за» и «против», говорить то, что думаешь. И люди стали говорить, стали тревожить, узнавать, что где-то там, как оказалось, совсем недалеко, люди живут иначе. И захотелось также. И она согласилась.       Сначала всё было хорошо. Альфред помогал деньгами, заходил в гости. Правда, просил об этом никому не рассказывать. Это и понятно. Одного неосторожно брошенного слова, взгляда, было достаточно, чтобы обо всём догадался тот, от кого они больше всего хотели скрыть происходящее. Они говорили о делах, потом просто болтали, придумывали, как и что будет, когда они «высвободят Олю», как любил повторять Альфред. Черненко встречала его всегда радушно. Сначала, правда, с настороженностью, но всегда улыбаясь и подкармливая попортившего на коле желудок американца пирожками и нормальной едой. Он с радостью ел и снова тараторил про настоящую демократию.       «Свобода слова, мысли. Право на жизнь, хорошую жизнь. В конце-то концов, я должна заботится о своих людях. Для них будет, конечно, лучше, если нас будет поддерживать запад. Ну да, привезут свой товар, но ведь и я свой могу им поставлять, поднимем экономику, заживём, станем независимыми…незалежна Україна… получается как у Бандеры... Хотя нет, цель может и одна, ведь все всегда боролись за свободу, а методы достижения-то разные, всё-таки, мирное время, а значит, и действовать мы будем мирно…» - И что же, уровень коррупции тоже уменьшится? - Да её совсем не будет! - Так не бывает, Альфред, коррупция берёт начало с древнейших времён, с того момента как появилось социальное расслоение, а может, и раньше. Она всегда была и будет. - Ну, тогда, она будет очень-очень маленькой. Слово героя!       Несмотря на отпор, который могла дать и давала иногда Ольга Альфреду, она всё больше заражалась его идеями, всё сильнее верила в то, что он говорил. И она уже была готова к решительным действиям, но в планы вмешался телефонный звонок.       Хоть он и не стал для Оли неожиданностью, конечно, он должен был рано или поздно раздаться, но от раздражённого звука аппарата она вздрогнула. Звонок раздался непривычно громко, пронзительным звуком прорезав тишину украинской квартирки. - Алло? - Оль? Это Ваня, ты можешь говорить? – Черненко прикрыла глаза и облегчённо выдохнула. Голос был немного уставший и взволнованный. Говорил Ваня тихо, а ещё радовало то, как он представился. Не официальное «Иван» (а Оля именно это готовилась услышать), а просто «Ваня». Тот самый Ваня, которого она всегда так любила, а сейчас боялась потерять. Потерять не как поставщика газа или экономического партнёра, а как любимого младшего братика, которого она воспитывала и кормила, когда родителей не стало. - Да, конечно могу, что ты хотел? - Что у тебя там происходит, почему народ выходит на улицы? - Не на улицы, а на одну только площадь. И всего одна тысяча человек, - Оля ходила по комнате, стараясь ступать как можно тише, чтобы скрип советского паркета не перекрывал тихий голос брата. - А как же Лёва? И стычки у Кабинета министров? - Ты уже и про Львов и про всё остальное знаешь? Ничего страшного не происходит, правительство работает над подавлением беспорядков, - «не спрашивай больше ничего, пусть у тебя нету времени на долгие разговоры», ну не хотела она оправдываться, отнекиваться, а в данном случае все объяснения выглядели бы именно так. - Ну, правительство-то пусть работает, но что происходит с тобой? Ведь если в обществе брожение, значит… - Ничего это не значит, прекрати паникёрствовать, народные выступления бывали всегда и у всех, ничего страшного в этом нет, - перебила Оля, в конце концов, она здесь старшая, и не нужно её опекать, а ведь он к этому разговор и ведёт. - Может, я приеду? – вот, пожалуйста, к этому всё и шло, но это уже слишком, с собой-то она и сама может разобраться, не маленькая. - Нет, это ни к чему, - она смотрела в угол комнаты и теребила волосы, надо был срочно придумать, как закончить разговор. – Ванюш, ты извини, мне пора идти, как-нибудь потом созвонимся.       Оля даже обрадовалась, когда в конце разговора стала чувствовать, как подступает тошнота. Ведь теперь действительно надо было прекращать разговор, так как пора идти. Идти в туалет, а лучше – бежать. ***       Уже три-четыре недели Олю сильно рвало. Не было и дня, чтобы не пришлось лицом к лицу встречаться с белым керамическим другом – унитазом. Но сильнее самих приступов рвоты и головокружений волновала их причина. Ольга была беременна.       Это было страшно, непривычно, неудобно. Появилась раздражительность, из-за которой телефонные разговоры с братом всё чаще проходили на повышенных тонах. Иван старался успокоить сестру и лишний раз её не раздражать, но она всё равно горячилась, ругалась, кричала, а потом, испугавшись собственной злости, начинала плакать. Вкусы и пристрастия менялись с молниеносной скоростью. Её «кидало» от России к Евросоюзу, от Европы к США, мучительно сильно хотелось попробовать что-нибудь новое, бандеровский солоноватый привкус на языке или же ванильный запах демократии. Это было и страшно и желанно одновременно, и хотелось и не хотелось. Температура держалась выше тридцати семи, голова болела, а тело ныло. Олю обижала и раздражала холодность Ивана, он всё реже звонил, конечно, боясь расстроить или рассердить, да и как она сама просила, уже почти не лез в её дела.       Теперь Ольга должна была заботиться не только о себе, но и о своём ребёнке. Это делало её сильно несговорчивой с европейскими странами и Америкой. Теперь она не готова была вот так просто взять и бросить всё, сорваться с насиженного места, играть ва-банк, она стала более жёсткой с Альфредом, огрызалась на чрезмерные любезности Франциска. Теперь она в открытую заявляла о своих интересах, не просто просила, а требовала, чтобы ей предоставили помощь. Европейцы стали её побаиваться, хрен знает, чего ожидать от разошедшейся не на шутку беременной славянской женщины, и в чём-то шли ей на уступки, ведь нельзя же будущую маму нервировать. Никто из «заговорщиков» не думал, что дело зайдёт так далеко.       Малыш уже начал толкаться, заявлять маме о своей позиции и мнении на всё, что их окружало. Видимо, ребёнок попался трудный, ибо подчиняться маме он наотрез отказывался, ещё находясь в ней самой. Например, Оля подсела на ванильный сахар и бургеры (странная смесь, конечно, но что поделаешь), ребёнок же явно ненавидел как фастфуд, так и ваниль, ему подавай пельмени с борщом, только тогда он переставал больно пинаться своими маленькими ножками. Ещё большему протесту подвергались любые попытки вступить в переговоры с малюткой, на любые фразы типа «Послушай, какую сказку тебе расскажет дядя Альфред» дитё больно колотило уже уставшую от беременности маму. Конечно, организм был полон сил, всячески поддерживая малыша, но Ольга настолько уже устала от возникающих, ранее ей неизвестных, проблем, что просто хотела поскорее родить это чудо-юдо, которое добавляло забот в и так непростое время.       Пока люди Оли требовали быть ближе к Западу, люди ребёнка этому противостояли. Да, именно так, Ольга была уверенна, что ребёнок этот не простой, у него было своё мнение и свой народ. А значит, она носит под сердцем другую страну. Ну хорошо. Пока ребёнок не подрастёт, он будет вместе с Украиной, и то не факт, раз уже сейчас он такой активный. В любом случае, рано или поздно придётся эту страну отпустить, как отпустил Артур Альфреда, как её и Наташу отпустил не так давно Иван, и в конечном счёте, уже не она будет бороться за независимость, а с ней будут бороться.       Переносить всё это одной было нестерпимо больно. Европа и Америка сразу дали понять, что в политической игре они поддержат и помогут, но от любых более или менее близких отношений отгораживались вежливой дежурной улыбкой. Нужен был кто-то родной. Кто сможет понять. Тогда Оля пригласила в гости Наташу, единственную близкую и верную подругу. Они так давно не виделись, что Украина волновалась, дожидаясь сестрёнку. Звонок в домофон. Оля не спрашивая открыла, в последнюю минутку спохватилась и мельком взглянула в зеркало. Лицо уставшее, потускневшее, тень под глазами и непричёсанная голова. Красавица, одним словом, но сестра поймёт. Распахнув входную дверь, украинка широко улыбнулась, глаза заискрились счастьем. Рядом с неё стоял родной человечек, это уже было поддержкой и живительной силой. ***       Первое, что сделала Украина – с радостным криком бросилась на младшую и крепко-крепко обняла. Потом уже, когда она отпустила сестру и хотела пригласить её внутрь, Оля заметила взгляд Белоруссии. При виде живота старшей сестры Наташка так скруглила глаза, что они стали похожи на идеально круглой формы блюдца. Оля звонко засмеялась и за руку затащила ошарашенную Наташку в дом, теперь, когда она не одна, всё казалось преодолимым и нестрашным. Наташу усадили за стол и налили ей чаю, тогда она уже пришла в себя и, взяв предложенную печеньку, спросила: - Почему ты мне раньше ничего не сказала? – голос был такой невинный и детский, что Оля почувствовала себя виноватой, действительно, уж родственников могла бы сразу «обрадовать». - Ну прости меня, Наташенька, я просто, если честно, я надеялась, что всё как-нибудь разрешится… - Оля, ты беременна. Как это может само собой разрешиться? - Да ладно тебе, - Оля подсела вплотную к сестре и, приобняв легонько, поцеловала её в щёку, - ты обижаешься? Наташенька, солнышко, ну прости ты меня. Да и… я думала, ты и так уже узнала. - В общем-то, да, узнала. Мне Торис говорил, а ему сказал Феликс, узнавший от Альфреда, которому Артур пересказал всё со слов Франциска, который, вроде бы, сам видел или тоже от кого-то услышал… но я думала, что всё это только слухи. - Как видишь, нет. Врачи говорят, девочка. - Как назовёшь? - Ещё пока не знаю, но думаю, она сама знает своё имя. Понимаешь, тут такое дело… - Оля на мгновение задумалась, покусывая нижнюю губу. – Я думаю, что это новая страна.       Арловская посмотрела напряжённым синим взглядом в лицо сестре. И Оля, и Иван всегда говорили о том, что Наташа – золотая середина. В ней сошлись в равных долях черты родителей. Густые пепельные волосы, чуть вьющиеся, Наташа и Ваня взяли от отца – Великого Новгорода. Цвет глаз Иван взял у него же, а у Наташи были глаза мамины, глаза хрустальной бирюзы с глубоко-синим по ободку радужки. Иногда, при правильном освещении, можно было увидеть фиолетовые сполохи – подарок отца, в обмен на киевскую мягкость белорусских волос.       Соединив в себе таким образом черты отца и матери, «связав» воедино внешности брата и сестры, Беларусь искренно недоумевала, как могут два самых близких ей человека жить друг без друга. И более того – ругаться между собой, опускаясь до каких-то междоусобных споров. Неужели история их ничему не учит? Почему они не могут, по примеру родителей, объединится, пусть даже жертвуя своей личной свободой, так ведь не врагу же они эту свободу отдают! Почему у них, у русских, так заведено, только объединятся, наберутся сил, чтобы встать уже с этих пресловутых колен, стать уважаемым царством, империей, государством, как вдруг что-то обрывается. Рвётся, больно хлестая кожу до крови, свистя в воздухе, вызывая на глаза слёзы и у победителей, и у проигравших, у «правых» и «левых»? Неужели у славян так заведено, что не могут жить они в мире и спокойствии, помогая друг другу, жить одной большой семьёй и не обращать внимания на мелкие неприятности и бытовые трудности, почему народы, пережившие столько войн, столько войн выигравшие, не могут предотвратить глупых ссор? Ни во взгляде Оли, ни в глазах Наташи ответов на эти вопросы не было. Может, знает Ваня? Да нет конечно, ничего и он не знает. - И что же ты будешь делать с этой новой страной? - Не знаю… наверное, любить? – Оля хотела, очень хотела любить, ведь это её ребёнок, уже сейчас она даёт ему возможность жить. Может, надо было сделать аборт? А смогла бы она его сделать? Нет, вряд ли, слишком мягкая, не желающая терпеть грубость и жестокость по отношению к более слабому. Всё желание, казалось, напрочь отбили многочисленные войны, когда надо было брать в руки оружие и убивать, и смотреть на убитых. Убитых тобою же. Именно поэтому она была рада, что правительство не предпринимало жёстких мер к демонстрантам и протестующим.       Но и именно поэтому же, теперь было так тяжело. Люди становились калеками, погибали в вооружённых столкновениях, в давке, драках, слово закона на них давно уже не действовало, в их умах поселилась неразбериха, как и в уме самой Оли, она уже плохо понимала за что борются её люди. За свободу, да. Но свободу от кого и чего, ведь хорошо только там, где нас нет, а от себя не убежишь.       Всё тело давно уже было в синяках и ссадинах, она уже не всегда помнила, где обо что ударилась или оцарапалась. Иногда даже казалось, что они появляются сами. Если Ваня увидит, точно её никогда от себя не отпустит. Замурует под стеклянный купол, чтобы никто не посмел навредить ей, а если вдруг она сама попытается сделать себе больно, наденет на неё смирительную рубашку и посадит в комнату, обитую со всех сторон материей. Эта его забота о близких иногда пугала Ольгу, особенно если она представляла себе крайние проявления этой заботы, чем-то похожие на манию Беларуси пожениться. Сейчас, кстати, Ваня демонстрировал другую крайность этой заботы. Он вообще перестал звонить и подавать признаки жизни. Единственным доказательством его существования были его репортёры и журналисты, снующие по всем украинским городам. - Ай! – Оля вдруг дёрнулась и рефлекторно согнулась. Наташка резко повернулась к сестре, обеспокоенно взяв под локоть. - Оля, ты чего? Тебе больно?