Таргитай

      Когда в очередной раз зазвонивший телефон озарил потолок спальни холодным светом, Ваня даже не удивился. Звонки уже настолько стали привычны, что даже посреди ночи казались совершенно адекватным явлением. Танька общалась с Россией по принципу «что вижу, про то и пою», поэтому у Брагинского была удивительная возможность – узнать и погоду, и явку в процентах, и данные опросов на выходе с избирательных участков, и смешки европейских наблюдателей про прозрачные избирательные урны. Но от этого звонка сон сняло как рукой. - Оля? - Да, привет. - Здравствуй, - Ваня сел на кровати, включив настольную лампу и пожмуриваясь от её неяркого света. На том конце провода чувствовалось одиночество и смущение. И ещё пустота, будто бы Оля стояла сейчас в телефонной будке, но огромной, размером с помещение, огромной и тёмной. – Что-то случилось? Я был бы рад тебе помочь. Украина молча стояла у окна, пытаясь разглядеть звёзды сквозь окно с отражающейся в нём люстрой. За весь этот день она сильно устала. Она кричала, протестуя из последних сил, билась, будто о бетонную стену, и ничего всё равно не получалось. Она тихо нашёптывала, самой себе, напоминая гадкого змея, науськивающего людям. Ольга за этот день перепробовала и пережила больше, чем за все предыдущие дни борьбы, ею был использован весь набор чувств и тактик поведения. От истерики до апатичного забвения. Теперь ни осталось сил, чтобы выдавить из себя хоть одну эмоцию. - Я просто хотела поздравить тебя. Этот референдум – твоя победа, Россия, - Брагинский, подойдя к окну, закусил губу. Ровным спокойным голосом. Он представил себе Ольгу. Наверное, сидит сейчас в кресле, с вежливой и гордой улыбкой, закинув ногу на ногу, такая гордая и ему непокорная, с прямой спиной, сведёнными вместе лопатками. – Считай, подписала капитуляцию. – Болезненно усмехнулась Украина, ожидая реакции брата. Усмехнувшись, она попыталась предугадать следующие слова младшего. Раньше, ещё давно, это получалось очень часто, тогда они почти одинаково мыслили. Ну, или так только казалось из-за общего языка, различающегося только местными говорами. Будет ли успокаивать? - Хорошо, что всё уже закончилось, да? – Успокаивает, но больше себя. Наверное, улыбается так же виновато, как раньше, когда, бывало, напортачит там, где Ольга только-только подмела или убралась. А ещё точно так же он спросил в 1380 году, сидя у неё на коленях, – им удалось свидеться на некоторое время после победы в Куликовской битве. Но тогда она сердцем чувствовала, что победоносное сражение ещё не положило конца мучениям младшего Ванечки и её самой. И тогда оказалась права. - Нет, конечно. Тебе ещё следует отметить победу, провести парад на Красной площади, начать обустраивать захваченные территории… - Оля! – В ответ он только довольный «хмык» и услышал. Но в сестринском голосе была постоянная, ставшая привычной усталость. Это было не только слышно, но и видно. Её улыбка, раньше всегда добродушная и открытая, пусть и смущённая немного, почти исчезла с лица. Уголки губ подёргивались иногда вверх, но, не достигнув прежнего улыбчивого положения, замирали где-то посередине, показывая окружающим только грустную полуулыбку. Кажется, похожей Брагинский бесил вех окружающих. - Какая у вас там погода? - Ясная, - Ваня поглядел в окно пристальнее, стараясь разобрать, что творилось сейчас на улицах. - И у нас, - Оля, подумав немного, открыла окно, высовываясь по пояс наружу. – В моём районе тихо и спокойно. Ночь прохладная немного, но зато как свежо! - А я вижу созвездие зайца! – гордо сообщил Иван, а потом, смутившись, добавил. – Ну, или не его, но куча звёзд в одном месте всё равно есть. Ага. – Сестра засмеялась, он, как ребёнок, обрадовался, немного подпрыгнув от приятного ощущения влияния на настроение старших. Открыв окно нараспашку, уселся на подоконник, любуясь ночной Москвой. Её подсвеченными белым и золотым зданиями, светящимися атласными лентами автодорог, по которым бисером катались автомобильные фары. А потом таинственным полушёпотом сообщил самую прекрасную в мире тайну. – А я вижу огни ночного города. - Я тоже, - погрустнев, заметила Украина, смотря вперёд, где, вдалеке общей городской черноты, покрышками и кострами в баках из-под мусора горел Майдан. Брагинский вздрогнул от вибрации телефона по щеке и уху: - Подожди секунду, мне по второй линии звонят, - он уже оторвал от лица телефон, собираясь посмотреть имя звонящего, как из трубки послышался тихий вздох Оли. - Мне отключиться? – От интонации сестры у России защемило сердце, снова эти пустота и обречённость, конечно, Ольга понимала, кто и по какому вопросу может звонить в ночь после референдума. Иван схмурился, коря сам себя за ещё не сделанное, но уже обдуманное действие. Нет. Сестра важнее. Роднее, всех и всегда. Он не может просто взять и сбросить её вызов, даже если началась война, и ему звонят, чтобы это сообщить, он не может потерять этого мгновения. Этого чудесного немного волшебного мгновения, лучика понимания и доброты посреди споров и ругани. Роднее. Всех и всегда. - Нет, даже не думай. Если им надо – потом сами перезвонят. И вообще, не прилично ночью беспокоить рабочими вопросами. Я ведь не пожарный и не врач, чтоб быть готовым к работе и днём, и ночью.       Они ходили по своим квартирам, будто бы вместе проходя по один и тем же коридорам, заходя на одну кухню и наливая себе молоко из одного пакета, пили его из одного стакана, чтобы мыть потом меньше посуды. Старались говорить о вещах совершенно глупых и не важных, описывали друг другу хорошо известные обоим кровати, телевизоры и шкафы, и, будто сговорившись, на вопрос «А помнишь?» отвечали с улыбкой «Не помню, расскажи». И они начинали вместе вспоминать, представлять подробности, тянуть ночное время. До Ивана ещё пару раз пытались достучаться по второй линии – он, не говоря ни слова Оле, быстро сбрасывал, возвращаясь к разговору. Она же закрыла в спальне окно, чтобы крики с улицы не отвлекали. Оба иногда посматривали на дисплей телефона, стараясь тянуть время разговора как можно дольше. Ведь впереди ещё вся ночь, а спать уже не хочется. Этот телефонный звонок был похож на кардиограмму, где нить разговора то взмывала ввысь, давая насладиться лёгкостью общения, то тянулась ровно, застревая и запутываясь маленькими неприятными узелками, которые только что резать.       Несмотря ни на что разговор продлился до утра. Он не оставил никаких важных результатов, зато теперь душу наполнило чувство лёгкости и беспочвенной радости, спать не хотелось и уже, в общем-то, не было смысла. В Киеве забрезжил тициановым рассвет, в Москве – восход, уже разгоралось алое с золотой каймой солнце.       Ольга окунулась в новой день с решительной улыбкой и знакомой и раньше простой мыслью «Перетерпим».       Иван стал готовить завтрак с успокаивающим, немного меланхоличным «Вытерпели». Снова задребезжал телефон, на этот раз звонил президент. - Здрастье, Владимир Владимирович, - как-то слишком весело для утра понедельника откликнулся Брагинский, скребя лопаткой пригоревшую к сковородке яичницу. - У тебя хорошее настроение, я смотрю… - А что, хотите испортить? – Ваня залихватским движением подкинул кружок яичницы в воздух. Когда еда, перевернувшись в воздухе, вернулась обратно на сковороду, попав точно в цель, Ванька вспомнил о том, что яичница, в общем-то, не блин, и не была готова к такому повороту событий. Повороту в прямом смысле. - Испорчу с радостью, я не выспался, - посетовал обиженным голосом президент в то время, пока Ваня чесал затылок и думал, кто будет убирать лук и кусочки колбасы с пола. – У тебя сегодня «странное» собрание, как ты называешь ваши дружеские посиделки. - Чего?! - Того. Возмущений не принимаю, потому что я злой, не выспавшийся и вообще – сатрап, тиран и деспот. Подробности тебе кто-нибудь из секретарей кинет СМСкой, мне некогда, - в телефоне послышалось ещё несколько голосов, началась какая-то суета, ВВП отвлёкся от своей страны, которой только что удачно испортил настроение. Собрание стран – это значит опять маски надменности и снисходительности на лицах цивилизованного Запада, приторно вежливое общение, которым побрезговала бы даже английская королева. Наконец, про Ваню вспомнили. – Ну, всё, пока. - Ууу, диктатор, - с унылой угрозой обратился Брагинский к телефону. – А ведь «сатрап» - это что-то новенькое, надо будет записать в его титул и зачитать как-нибудь. На праздник.       На собрании было интересно. Очень. Настолько интересно, что зарисовал ручку и ежедневник до смерти.       Теперь на бумаге было решительно всё, от цветочков и солнышков до гравюр петровских времён.       «А ведь, когда человек неосознанно рисует солнце, причём постоянно, это говорит о недостатке любви, тепла и внимания. Бедный я несчастный, один-одинёшенек во всем белом свете» - Ваня глубоко и шумно вздохнул, глядя в окно, вот уже битый час ему всем миром дружно доказывали, что он самое жуткое из всех зол, существовавших когда-либо на этой планете. Наверное, сейчас все разбойники, нарушители, убийцы и медвежатники, живые и мёртвые, похихикивали над тем, как отчитывали Ваньку. Гитлер вообще ржал в голос, его давно уже жутко забавляла сложившаяся ситуация, он веселился и подначивал всякими шуточками Сталина, а тот уже даже курить бросил, настолько разочаровался в современном нам мире. А Рузвельт, стоя на табуретке за спинами этих двоих, сидевших в «первом ряду», прыгал от счастья и голосил о торжестве справедливости, только на его крики мало кто обращал внимания, считая их даже бредовей, чем всё происходящее. - Ты забываешься, Брагинский, у нас нет другого выхода, кроме как применить санкции! – Громогласно изрёк Альфред. Кстати да, фаза «великосветских дебатов» уже давно закончилась, и теперь царил стандартный гомон и крик. - Я вот тут подумал, - всё так же глядя в окно вдруг заговорил Иван. Дождавшись установления тишины, он продолжил. – Так вот, я подумал, если девяносто три процента жителей Крыма за присоединение к России, если они искренно радуются этому событию, так вот, может, Запад несколько не правильно воспринимает ситуацию?       Может, представим на секундочку, только на одну секундочку, господа, что по отношению к полуострову агрессор не я, а Украина?       Снова поднялся гомон. Все тихо и напряжённо слушали, что скажет Россия, чтобы потом как следует возмущаться. Иван устало прикрыл глаза – сказывается бессонная ночь и предыдущий день с нервотрёпкой. Крики стран чуть затихли, когда верхом по ним прошёлся звонкий голос Украины прямо в уши Брагинскому. Он точно знал, сейчас она смотрит на него. - Да он издевается! – Ольга сидела по правую руку от США и всем своим видом демонстрировала, что на данный момент она – квинтэссенция всех униженных и оскорблённых. Ваня резко отвернулся от окна, глядя теперь в красноватые (потому что не спала или плакала?) глаза сестры. Он всё никак не мог поверить, что именно она, колючая и злая, сама позвонила ему среди ночи, сама завела разговор и вела его достаточно успешно. «Мы так мирно беседовали ночью, Оля, ты будто бы не помнишь?»       Оля скрестила руки и недовольно закатила глаза. «Это была минутная женская слабость, Россия, больше этого не повториться со мной, можешь не переживать. Наверное, луна, сыграла со мной злую шутку, но сейчас день, и светит солнце, яркое и горячее, как решимость вести войну до конца, что разлилась у меня по венам вместе с кровью»       Как теперь будет? Что случится завтра, и помиримся ли мы с ней? Ладно уж, всё глупости, референдум прошёл, значит, уже очень скоро всё наладится. Через пару дней приду с букетом, поцелую в щёку, приведу Наташку, и устроим семейный обед! Вместе напечём пирогов и ватрушек, будем уплетать за обе щеки, запивая чаем с ягодами. Есть ли у Ольки смородина? В морозилке-то точно есть. Ведь у Оли всё есть! Будем пить чай со смородиной и брусникой, будем смеяться и болтать, вспоминать, как жили и как сахар был слаще в Советском Союзе и в шикарнейших апартаментах для семьи-победителей в сталинской высотке, и в коммуналке, и везде, где только были вместе. Вместе. Втроём и больше. Как же было солнечно и как же было тепло. Теплее за последние двадцать слишком лет не было ещё, чем тогда. Но, кажется, думал так только сам Россия, остальные республики в меньшей степени прониклись коммунистической романтикой и более трезво смотрели на мир. А он всё не мог смириться с поражением, винил во всех бедах прохвоста Америку. Что ж, видимо, поплатился. Теперь ситуация по отношению к нему зеркально отображается. Он – уже сформировавшаяся империя Зла, обижает всех вокруг. Есть ли в этом его собственная вина? Наверное, и он не ангел. Он точно так же, как и все остальные, наращивает военный потенциал, кичится силой, шпионит за другими и отстаивает свою точку зрения. - Иван, можно с тобой поговорить? – Когда все стали собираться расходиться к Брагинскому подошёл Германия, Ваня, словив напряжённый взгляд, коротко кивнул. Говорить решили в неформальной обстановке, специально для этого найдя небольшое уютное кафе. Людвиг, как обычно, выглядел скованным и зажатым, но к этой его особенности все уже давно привыкли. Заказав кофе, Брагинский косо посмотрел на собеседника, ожидая, что тот всё-таки решит начать разговор, инициатором которого является, но немец смотрел в окно, о чём-то думая. - Ну, так что? Мы же не просто посидеть зашли, да? Если это ты меня на свидание так пригласил, то лучше сразу беги, я же гомофоб, - Лютц хотел что-то возразить, но ему не дали, вспомнив ещё пару своих замечательных качеств. – А ещё я Империя зла, коммуняка и алкоголик, куда без этого, так что будь осторожней. На его слова ответили хмыканьем и лёгкой улыбкой, её Иван очень ценил, как редкую гостью на лице Германии, хоть и не представлял даже, что такой улыбки удостаиваются далеко не все. Её редко кто видит, кроме, разве что, Италии, Пруссии и ещё нескольких стран. - То, что сейчас происходит на Украине – ужасно. Надо это прекращать. - Я прекращу, как только Крым будет в безопасности, но вот прекратят ли ЕС и Америка? - Со своей стороны я могу пообещать, что мы сделаем всё, что в наших силах. - Ага… - Оба откровенно показывали, что разговор не то чтобы удовольствия не доставлял, уже раздражал своей типичностью и предсказуемостью. Все эти реплики уже были давно выучены и озвучены не один раз. Неформальная обстановка тоже не особо способствовала хоть чему-нибудь, поэтому Людвиг в тайне даже от себя надеялся, что Брагинский сейчас выкинет что-нибудь эдакое или хотя бы переведёт разговор на совершенно иные рельсы. Но тот только сидел, так же скучающе осматриваясь, и пил свой кофе. Он бы с радостью сейчас и пошутил, и посмеялся, но сил на это совершенно не осталось. Хотелось, чтобы уже кто-нибудь «подтолкнул», вот Франциск же умеет чем-нибудь да задеть Артура, а он с радостью на это отвечает. Вот и Ване сейчас нужен был кто-нибудь похожий. Эй, кто-нибудь, приди! Империя зла взывает к тебе! – Как думаешь, теперь все успокоятся? - Вряд ли, - покачал головой Людвиг, радуясь тому, что разговор немного ушёл в сторону от сугубо делового, может, Россию потянет на откровения. - Вот и я так же думаю. Ещё утром был абсолютно уверен, что референдум – это всё, точка. Ан нет, только взглянул на Ольгу и понял, что впереди ещё много всего. Мы с ней говорили этой ночью, она мне показалась совершенно другой, обычной моей сестрой… - Брагинский смотрел в окно, упорно игнорируя взгляд Германии, будто бы и не с ним разговаривал. - Вы с ней общались? - Да. Она сама позвонила, мы с ней говорили, как и раньше, как и обычно. Поскорей бы всё угомонилось, не нравится мне всё происходящее. Оно… не естественное. Я прямо чувствую, что не должно быть так, и знаю точно, что она тоже это чувствует, но что-то ей мешает это признать. - Что-то? Гордость. Крым – её поражение, ей нужно суметь сохранить лицо, - Ваня вспомнил ночной разговор, вспомнил победу, капитуляцию и парад, о которых говорила ему Оля и поморщился. - «Парад Победы», «Капитуляция», «Поражение», прямо настоящая война. Какие странные у нас последнее время войны, не обстреливают города с воздуха, не меряют танками землю. Орудуют словом и лазейками в законах разных уровней. Не гнушаются враньём по телевизору. Я ведь даже уже не уверен, что мне правду в новостях сообщают. Ну… я и раньше знал, что там больше половины – околонаучная фантастика… Хотя знаешь что, не слушай меня, вообще забудь всё что я сказал, ибо негоже народам видеть неуверенность такого же как и они, другого, - Брагинский на все пуговицы застегнул пиджак, включив улыбку, мгновение откровения безвозвратно уходило в прошлое. - Я тоже не особо доверяю своим СМИ. У них всё слишком определённо и легко. - Я плохой, Украина – хорошая? - Конечно. Ведь она пытается отстоять свою свободу… - Можешь не продолжать, я представляю, что у вас там говорят. - А что говорят у вас по телевиденью? - У нас всё с точностью до наоборот, но тоже слишком легко, чтобы быть правдой. Слишком однобоко, что ли… Но у нас всё-таки две точки зрения – Ваня улыбнулся, будто желая сообщить что-то, чем он гордится. У нас либо заискивают, либо порицают тех, кто это делает. - И перед кем заискивают? – Спросил Германия, желая провести параллели, разговор из простого официального, навязанного правительством, начал становится более доверительным. - Перед теми, кто не поддерживает официальную власть. То есть, перед вами. А вы и рады. - Должна же быть оппозиция? – Людвиг проверил счёт и, положив купюру в кожаный кармашек с чеком, стал терпеливо ожидать сдачи. - Должна, - согласился Ваня. – Но не такой озлобленной и зацикленной на Великой Европе. В конце-то концов, Гилберту обидно, что народ поклоняется не ему… - А по-моему, обидно тебе. Это не правильно. - Правильно - не правильно. Не учите меня жить. Читал «Двенадцать стульев»? Ладно, кого я спрашиваю?.. Что понравится – сам у вас перейму и скажу большое человеческое спасибо, честно. Но в одном ты всё-таки прав. Мне действительно несколько обидно. Нет, не из-за того, что мои собственные жители считают, что в Европе жить лучше, не из-за того, что многие готовы молиться на Альфреда. А за то, что они стараются забыть то немногое, чем можно гордиться. Пытаются очернить подвиги, признанные даже другими странами. Ты вдумайся, как мне относиться к тем, кто считает, например, что легче было сдать Ленинград фашистам?       Оля распахнула глаза, в них отражался ужас и осознание, связанные со знакомыми ощущениями. «Только не снова»       Те же капельки холодного пота, выступающие на лбу и висках, та же тошнота, подходящая всё ближе. «Только не опять»       Кафель в туалете был прохладным, с поднявшейся температурой это было бы приятно, но не сейчас, когда всё вокруг причиняет боль и неудобство. «Ну почему всё не может просто взять и закончиться?!»       Белый свет лампочки слепил глаза, отвыкшие за ночь, больно колол. Но с каждой проведённой на полу минутой становилось всё легче. Нет. Не в привычном смысле этого слова. Просто организм постепенно свыкался с дискомфортом, а мозг – с дрянным настроением. Постепенно негатив выгорал, неспособный жить в физическом и моральном истощении, превращался в подобие эмоциональной комы.       «Вот такое дежавю» - спокойно заметила для себя Ольга. Было бы даже смешно, если бы не было так грустно. В прошлый раз всё проходило легче. Не было этой температуры, доходящей до тридцати девяти градусов, не так кружилась голова. И, что самое главное, не было этого парализующего предчувствия. Предчувствия чего-то неотвратимого и страшного.       «Ничего, всё ерунда. Надо только выспаться и не жалеть себя понапрасну, и тогда откроется второе дыхание» Промучившись в постели ещё пару часов (заснуть она так и не смогла), Оля встала, понимая, что больше пытки бессонницей всё рано не вытерпит. Выпрямившись, расправив плечи, Черненко тенью прошла по тёмному в это время суток коридору. Свет сюда попадал, в основном, во второй половине дня, поэтому сначала всегда приходилось ходить в потёмках. Замерла перед зеркалом. Крымская гонка, постоянные крики на собраниях, выступления на Майдане, да и по всей стране, всё это, несомненно, выматывало.       «Вот и хорошо, что встала сегодня пораньше. Есть время привести себя в порядок»       Конечно, все недостатки можно исправить. Тени под глазами легко спрятать за тональным кремом, остренькие скулы, открывшиеся из-за впалых щёк, выглядели более модно, чем круглый овал лица. Это даже более по-европейски, что ли. Вот только причёска теперь совсем не подходит, кажется, чужой. Но достаточно будет чуть подкоротить на висках и затылке, и, может, подкраситься, и всё будет даже лучше, чем прежде.       Украина задумчиво запустила руку в волосы, представляя, как будет смотреться новая причёска и, почувствовав на пальцах жирные корни, разделяющие пряди на сосульки, поморщилась.       «Надо будет сегодня заскочить в парикмахерскую, но сначала в ванную. Запускать так себя… Позор. Как в       Средневековье застряла, честное слово…»       Мельком взглянула на часы – времени ещё достаточно, сегодня её попросили показаться в Раде в начале рабочего дня.       Солнце светило ярко, даря шанс на улыбку. Оля мельтешила из одной комнаты в другую, наполняя голову бытовыми мелочами, ремонтными планами и прочей мелочёвкой, которая, заполняя все мысли, не оставляла возможности думать о чём-то великом. О смысле жизни, там, о тлене всего сущего, о войнах, гражданских войнах, несправедливости бытия и прочей ерунде.       «Надо бы поменять смеситель в ванной… Приду – убраться в зале, чёрт ногу сломит, когда успела развести такой бардак? Кухня, кухня… Что там у нас? Купить молоко и творог… хлеб и… чего-нибудь вкусненького. Хочу шоколадку». А что бы всё это не забыть – записать в заметки на телефоне. Ой, кстати, разрядился! Неужели нельзя было с вечера проверить? И куда делась зарядка? Нет, всё-таки надо убраться в гостиной. Альфред давно не заходил…Может, позвонить, узнать как дела? Так ведь пробовала дозвониться пару дней назад – «абонент вне зоны доступа сети»       Случайно взгляд упал на дверь. Закрытую. На ключ. А ключ у Ольги странным образом при себе, всегда лежал в кармашке домашнего халата, как специально, чтобы быть под рукой. Единственная комната, которую солнце освещало в полной мере. Крым. Комната регулярно проветривалась. Два раза в неделю обязательная влажная уборка. Нет, не подумайте, просто по привычке. Не так давно стирались занавески, менялось на свежее пастельное бельё. Она не жилая, но чистота-то должна поддерживаться во всём доме, ещё не хватало тут пылесборников и клопоразводилок.       Украине ещё казалось иногда, что вот сейчас, сегодня, пусть под вечер, но завалится домой её Таргитай, Ниночка Черненко, хмуро пробурчит, вредина такая, что-то вроде приветствия и отправится прямиком в комнату. Но Крым всё не шла. У неё и так в Симферополе, наверное, сейчас нет времени на сон. И питается, наверняка, от случая к случаю. Суп совершенно точно на обед не ест – желудок испортит, некого кроме самой себя будет винить! У неё там сейчас дел невпроворот. Постоянные встречи с правительством, официальное оформление статуса… Да ещё гривны менять на рубли. И встречи с Россией и его правительством. Ваня… Нет. Сейчас Крыму точно не до маленькой комнатки в Киеве.       Оля наспех сделала себе бутерброд и, оглядев квартиру беглым вдумчивым взглядом ещё разок (свет, утюг, телевизор выключила, кран, окна закрыла, ключи, телефон взяла), вышла на улицу. В Раде царил хаос. Было душно, как перед грозой, и во всякую щель с силой, ожесточённо лупило солнце, заставляя щуриться при каждом взгляде в сторону окон. Люди были немного сумасшедшие, рыскали паническим взглядом по каждому встречному, суетились, мешкали, срываясь то и дело друг на друга. «Всё из-за жары и духоты этой проклятой. С середины марта этот кошмар» Кошмар начался задолго до середины марта. Завязавшись ещё в прошлом, - а может, и того раньше, - году, он накатывал снежным комом, подминая под себя окружающее. Жара же только подтаивала снег в этом коме, делая его ещё более плотным, теперь ничто, попавшее в него, уже не сможет выбраться без посторонней помощи.       Шла она нехотя, боль связалась внизу живота, отравляя теперь каждую мышцу тела. И всё-таки эта жуткая духота и жара. Солнце залило город едкой желтизной. Если в здании Рады хотя бы кондиционеры были, то на улице не спасало ничего.       «Ерунда, с такой жаркой погодой рано или поздно пойдёт дождь, может даже будет гроза. Ведь законы физики и круговорот воды в природе ещё никто не отменял»       На улицах всё чаще попадались люди, кто, оглядываясь, шёл спешной походкой, кто и вовсе бежал. Оля напряглась, забыв на время о боли, что-то происходило, и она это давно чувствовала. Будто в ожидании, ладонь правой руки обжёг зуд. Что-то происходило. В её городе, в её стране, в ней самой.       Брагинский с толикой задумчивости посмотрел на экран телефона – в последнее время телефон побил все рекорды, но задумчивость сменилась каким-то незаметным облегчением. Этот человек просто не мог принести ему дурную весть – он другого круга. Круга людей, которые всегда могут найти, чему улыбнуться и посмеяться. - Привет, Катя, - в трубке зашумело, видно девушка была на улице, это было понятно и по ритмичному дыханию, пробивавшемуся в столичную квартиру из динамика мобильного телефона. – Как дела? По делу или просто поболтать? - Для начала – по делу. А потом уже как пойдёт. – Голос приобрёл серьёзные нотки, а Ваня улёгся на диван, шевеля пальцем, выглядывающим из дырявого носка. – Я сейчас в Крыму и свободна как ветер. Ну, на ближайшие дня три. Могу навестить твою сестру, если хочешь, - Иван резко сел на диване, будто это улучшит слышимость. Закон подлости подкидывал в телефон больше неприятных шипящих помех. – Ты только сразу не отказывайся, ведь это неплохая возможность. Ты дай номер её телефона или адрес, и я скажу, что от тебя. - Э-эм… Слушай. Давай так… - Ваня вдруг понял, что предложение застало его врасплох. Он, конечно, не мог сейчас сам поехать в Украину. Кто его туда пустит? А вот так, «посмотреть» на Олю, пусть и чужими глазами… в этом было что-то манящее и одновременно пугающее. – Давай я посоветуюсь с кое-кем и тебе перезвоню, да? - Да. Давай тогда, созвонимся.       Соединение ещё не разорвалось, а великая держава, Иван Брагинский по совместительству, уже неслась полутораметровыми шагами в соседнюю квартиру. Подсознание решило, что на принятие решения у него есть считанные секунды и теперь посылало тревожные сигналы мозгу, о каждом миге промедления. Благо, дверь, как и обычно, оказалась не заперта, поэтому России ничто не помешало ворваться в квартиру товарища и, поскользнувшись, проехать вглубь прихожей с криком: - Эй, страны кусок, давай иди скорей сюда! Это срочно! – Видимо, крик Брагинского производил сильное впечатление. Гил выскочил, судя по внешнему виду Великого, из ванной в чём был. Остановившись напротив Ивана он, игнорируя неуважительное обращение, капающую с волос и носа воду и придерживая одной рукой полотенце, уставился на страну, готовый выслушать и помочь. Это немного успокоило нервы Брагинского, дав ему пару секунд, чтобы успокоиться и отдышаться. – Помнишь, я говорил тебе о девочке-студентке? Так вот, сегодня она позвонила, сказала, что она сейчас в Крыму и может пару дней провести на Украине, ты понимаешь, Гил? Она может найти Олю и поговорить с ней!       Гилберт какое-то время просто стоял, разочарованно понимая, что ни войны, ни атомного взрыва не произошло, просто России позвонила девочка из Крыма, а потом высунул зубную щетку из-за щеки. - И твоя Оля с радостью кинется в братские объятья представителя братского народа и по-братски угостит караваем с солью, а потом блинчиками, оладушками, и с радостью поговорит за жизнь, - Калининград вернулся в ванную убрать щётку, взять одежду и вообще, привести место в порядок. Всё-таки, несмотря на безалаберность, лень и откровенное пренебрежение многими правилами и порядками, именно Гилберт привил своему младшему брату любовь к порядку везде – от военных парадов до ванных комнат. Вернувшись в гостиную, Гил застал Брагинского сидящим на диване и прибывающем в прострации. Действительно, с чего он взял, что Ольга захочет разговаривать с русской девчонкой, тем более, если та придёт от Брагинского лично. - Но она хотя бы сможет со стороны посмотреть, - попытался исправить положение анклав. – Ведь, это тоже важно. Посмотрит, что в стране твориться, правду ли нам по новостям показывают. Мне вот кажется, что навешивают нам лапшу на уши. - Может и не надо… Неизвестно же, что там с ней может приключиться. Позвоню ей и скажу, чтоб ни шагу в сторону Украины не делала, - Ваня схватился за телефон. Послышались гудки.       Когда Катя добралась до Киева, у неё на руках были номер домашнего и мобильного телефонов и адрес таинственной сестры его таинственного знакомого. Жизнь знакомого с каждой новой с ним встречей покрывалась всё большим мраком. Работал он где-то в МИДе, жил где-то в Москве и лет ему было где-то больше двадцати. Всё. Этот паразит умел легко и незаметно уходить от любого ответа, отшучиваться, завираться так, что не обращал внимания на правдоподобность информации, рассказывая о далёкой Руси и феодальной раздробленности, всё это вовремя умел перевести в шутку и при этом не обидеть собеседника своим явным недоверием. В общем, такое ощущение, что не так давно он служил в КГБ где-нибудь в ГДР, известной Кате только по учебникам истории и биографии Путина и Меркель.       Но вся эта таинственность, висящая тяжёлым занавесом между Иваном и окружающим его миром, у студентки отторжения не вызывали. Наоборот, так было даже интересней. Можно было представлять, как этот самый Ваня во времена Смуты участвовал в первом и во втором ополчениях, как задолго до этого пустил под лёд грозных тевтонских рыцарей, как ходил в военные походы против Турции и вообще много чего ещё. Она даже иногда подыгрывала Брагинскому: в подробностях описывала разговоры с Елизаветой Петровной, которые они вели на ассамблеях, делилась своими знаниями о последних модных тенденциях восемнадцатого века. Но Иван всегда ловил её на какой-нибудь фактической ошибке – сам он историю знал более, чем прекрасно.       В Киеве было довольно легко ориентироваться. Будто всё время что-то тянуло в нужную сторону, не давая сбиваться с пути. По обоим телефонам дозвониться не удалось, поэтому Катя решила идти сразу к дому, авось дома будет.       Когда Ваня всё-таки перезвонил, чтобы сообщить имеет ли смысл ехать к его сестре, в трубке были слышны крики и даже ругань. И даже на немецком. Видимо, подтверждаются подозрения про ГДР. Но да не суть. На том конце победила дружба, и Иван дал координаты Ольги Черненко, девушки, несомненно, гостеприимной и приветливой. Путь от вокзала к её дому пролегал через центральные улицы. Даже в будний день здесь было много народу, и все были как будто напряжены, ждали чего-то. Людей становилось всё больше и больше. Стали попадаться испуганные, растерянные люди. Они, оглядываясь, кто шёл, кто бежал, не разбирая дороги, у многих на газах стояли слёзы. - Что тут случилось? – Катя мягко, как умела, задержала за руку молодую женщину, которая, оборачиваясь, наткнулась на девочку. Женщина будто не услышала вопроса, сдавленно и коротко простонав, она постаралась вырваться и как можно быстрее уйти. Какая-то странная сила – упрямство, смешанное с любопытством и самоубийственным идиотизмом – потянула студентку в ту самую сторону, откуда более умные люди сейчас бежали. Что побуждает людей к жестокости? И почему все с такой радостью тянутся к своим хлебу и зрелищу? Ведь людям обязательно нужно всё сразу, если еды у них в достатке, а по новостям не показывают ничего ужасного, то день для них проходит зря. Если же им предоставляют зрелище, будь то война или олимпиада, но не дают возможности набить рот едой – они начинают ругать всё и вся, ведь, несмотря на долгожданное лето или красавицу зиму, несмотря на обезвреживание террористов и предотвращение гибели сотен людей, чиновники всё равно воруют, а в правительстве сидят неучи. И именно эти воры и неучи виноваты во всех проблемах, именно они, а не сам человек, желающий получать заработок, но не работать.       За мыслями, почти философского содержания, девушка не заметила, как пришла, собственно, в эпицентр зрелищности. В воздухе стояли крики и немой ужас. Всё то, что только что было каким-то далёким и незнакомым, виденным только в новостях, вдруг нахлынуло с разных сторон, затягивая в круговорот открывшегося кошмара. Зазвонил телефон. - Кать, ну чего там у тебя? Вы с ней пересеклись? - Вань, - неуверенным шёпотом начала девушка, постепенно понимая, куда её занесло, - тут какая-то стычка. Здесь люди с битами и бутылками. Они дерутся, кажется. - Чёрт, что? Ты куда там вляпалась, ты где сейчас? – Брагинский вскочил с дивана, всё ещё находясь у Гила в квартире. Тот тоже заметно напрягся. - Что там случилось? – хриплым шёпотом поинтересовался Калининград, видя, что разговор ещё не закончен. Ваня неопределённо повёл плечами. Катя не сбрасывала вызов, но и ничего не говорила в трубку. Было слышно только сбитое дыхание и какой-то гомон на заднем плане. Молчание затягивалось, Россия медленно бесшумно опустился обратно на диван, включая громкую связь и кладя телефон между собой и присевшим Гилом. Оба смотрели на мобильник, всё ожидая. Хоть чего-нибудь, только не молчания. Оба, не обделённые историческим опытом, с лёгкостью могли предположить, что сейчас происходит там, по ту сторону связи. Девчонка была ещё совсем маленькой, скорее всего, не видела никогда массовых беспорядков, только что по телевизору в новостях. Сама, если и участвовала, то только в мирных демонстрациях подтипа «Мир-труд-май-дружба-жвачка», судя по занимаемой пропутинской позиции. Так что сейчас у неё, скорее всего, шок. Стоит и смотрит на очередную стычку «майдаунов» с «колорадами» и не знает, что делать.       Ольга ускорила шаг, властно выступая по своему городу, похожая сейчас на великую киевскую княгиню, в честь которой Украина и получила своё имя. На её землях бардак, какого чёрта?! Оля ускоряла и увеличивала шаг, решительно идя против бегущего людского потока. Бунты, восстания, смерти… Разве не видела она этого раньше? Видела, и очень много. Видела, как убивали людей и как погибали страны. Она помнила, как убили Аскольда и Дира, как мать держала её на руках, не давая отвернуться от жуткого зрелища, горячо шепча что-то на ухо. Что именно тогда нашёптывала Киевская Русь она не помнила, не могла удержать речь матери в голове, облекая смысл в слова и фразы. Её речь, отражённая в детском сознании только неясными образами, цветовыми пятнами, разносилась по всему телу вместе с кровью и кислородом.       «Смотри, смотри…»       Кому же ещё разобраться в происходящем, если не ей.       «Не бойся, милая… Смотри, запоминай…»       Послышалась ругань. Ольга, поморщившись, отметила там и русский говор. Мало им Крыма, за Киев взялись. Такого позволить невозможно. В Раде предупреждали об этом, Россия на достигнутом не остановится, будет идти всё дальше и дальше, и, возможно даже, захочет подчинить себе страны бывшего Союза. Её брат будто совершенно слетел с катушек, не думая ни о чём другом, только бы окружить себя «семьёй», он готов рушить жизнь ей, Ольге, которая вырастила его, заменяя мать.       До поворота за угол, оставалась всего пара шагов по переулку. Были уже видны битые бутылки и дерущиеся люди.       «Мысли трезво, никогда не поддавайся чувствам… Тебе нужно защищать младших братьев и сестёр, они слабее тебя, береги их…»       Она остановилась, держась ладонью за угол какого-то здания. Всего на мгновение происходящее оглушило сознание, Черненко будто увидела застывший кадр. Вот молодчик в маске замахнулся бутылкой на другого, в прорванной джинсовке и грязных светлых джинсах, вот скопление, почти месиво, людей, кто здесь «хороший», а кто «плохой» понять было невозможно. Вот пара парней, рукава ветровок помечены полосой цветного скотча. Они «за» или «против», по своей воле они дерутся, за идею или за деньги? Где хоть кто-то из государственных органов? Милиция, военные, да хоть пожарные, почему люди калечат друг друга и их никто не разнимает? Из мгновенного замешательства Ольгу вывел обрывок бумаги, поднятый порывом ветра и промелькнувший перед глазами. Так, есть пара секунд, чтобы оценить обстановку, потом водоворот потасовки сам затянет её внутрь и выбраться оттуда уже будет невозможно. Ольга это знала и не собиралась бежать, хотя понятия не имела, что она здесь хочет найти или потерять. Разнять всех дерущихся? Да их тут несколько десятков взрослых мужчин, а она, пусть и страна, но физических сил у неё чуть больше, чем у любой другой среднестатистической украинской женщины. Несколько десятков людей. В большинстве своём – мужчины, среднего возраста, но есть и женщины. Одна – прекрасные черты лица, мягкие приятные, почти нежные, в каком-нибудь фильме ей бы точно доверили сыграть ангела, - грубо, командным тоном раздавала нескольким парням приказы и всё стремилась пробиться к самому эпицентру стычки. Другая, на согнутых коленях стоявшая там, где людей было несколько меньше, теребила какого-то мужчину за плечо. Розовая юбка летящей ткани волнами живописно приподнималась на ветру, щёки давно блестели от слёз, а глаза казались неживыми, настолько ярко в них застыл животный страх. Была ещё одна, совсем молоденькая. Стояла с другой стороны улицы, в стороне от происходящего, но, как загипнотизированная, медленно подходила всё ближе к дерущимся, напряжённо прижимая к уху телефон. - Настюха! – ахнув, увидела Оля девушку, сидевшую на противоположной стороне улицы. Это точно была Настюха, она сидела на тротуаре, закрыв лицо рукой. – Настя!       Оля, не думая больше ни о чём, метнулась через толпу к подруге. Расталкивая локтями людей, стараясь не наступать на битое стекло под ногами, она пробилась к знакомой, обхватив её за плечи. Настюха не посмотрела на неё, никак не среагировала на толчки, крики Оли. Она подняла заплаканные глаза к небу, с улыбкой рассматривая неспешно летящие облака. - Я не могу их найти… Макса и Стасика… Зачем он увязался за ним, зачем, - не слушая больше ничего, Ольга постаралась поднять подругу, увести её отсюда. Так поэтому Оля осталась здесь? Желая найти, приобрести что-то. Да, видимо, так. Настя сопротивлялась и, вырываясь, кричала, что без мужа и сбежавшего за ним сына она домой не вернётся. - Ну, хорошо-хорошо, - затараторила Ольга. – Если я найду их, то пойдёте домой, да?       Дождавшись кивка, Оля метнулась обратно в месиво людей. Интересно, они знают, кого бить или уже не очень? Взгляд попеременно метался к каждому из близ находящихся мужчин, цыкнув, Украина для себя отметила, что уже и говорить начинает как Брагинский. Это его любимое вопросительное «да», в конце побудительного предложения, чтобы дать собеседнику мнимый выбор. Мнимый, потому что в большинстве случаев на вопрос «да?» человек неосознанно отвечает точно таким же «да». Как сделала сейчас и Настюха. Вдруг Оля остановилась посреди людей, подавляя желание надавать себе хороших ударов по лбу – она ведь понятия не имеет, как выглядят эти Максим и Стас. Только примерный возраст, но здесь полно мальчишек лет семнадцати-двадцати, как и полным-полно мужчин лет сорока. Ольга чертыхнулась, возвращаться к Настюхе? Как будто она сейчас в состоянии указать на какие-нибудь особые приметы или хотя бы просто описать внешность. Был и ещё способ. Практически безнадёжный. Часто, если первый ребёнок мальчик, то он больше похож на мать. Нужно было найти мальчишку, имеющего черты лица Насти, её глаза или тон кожи, примерное телосложение, и тогда где-то рядом с ним окажется и Настин муж, Максим. Но какова вероятность того, что Стас похож на Настюху? Сама Украина – старшая, первая, по этой теории похожая на отца, унаследовала многие черты своей матери, с возрастом становясь практически её копией, как говорят те, кто её помнил. И, даже если Стас и похож, увидит ли это сходство Ольга сейчас, когда вокруг такая куча-мола.       Сложное положение исправил крик, а точнее, возглас: - Макс! – Оля обернулась через левое плечо, Настюха бежала в паре метров от неё, туда, где застыл ошарашенный мужчина, видимо, и являющийся Максом.       «Ну, хорошо, теперь пора выбираться…» - отстранённо подумала Черненко, уже собираясь хватануть Настюху за локоть и утащить отсюда. В следующую секунду пространство прорезал резкий злой звук. - Тут стреляют! – Вдруг взвизгнула Катя в трубку, услышав незнакомый, но страшный на каком-то подсознательном уровне звук. С чего бы вдруг именно выстрел, она же никогда не слышала его вживую, на улице? Во всех фильмах это звучало не так, по-другому, в школьном тире – приглушённый «пшик» с небольшим эхом. Звук заставлял сердце сжаться, а глаза ещё сильнее расшириться от ужаса. Резкий громкий, слишком высокий. Он будто прозвучал на какой-то другой частоте, не слышимой уху, но прекрасно улавливаемой мозгом. Тот сразу включал животные инстинкты. Красной сигнальной лампой с характерным крякающим звуком в висках пульсировала команда «Бежать!».       Звук выстрела слышали и Гил с Иваном. Они коротко переглянулись, оценивая обстановку. Три раза нажали на курок. - Первый боевой. Остальные два – травматика. – Отрапортовал Гилберт. Опыт работы в КГБ, ещё в ГДРовскую бытность. Иван кивнул. Судя по звуку, стреляли на некотором расстоянии от студентки, но больше искушать судьбу не стоило. - Катя, сейчас же уматывай оттуда. Всё равно куда, убегай оттуда сейчас же! - Думаешь, догадается? – неуверенно протянул Гил. - Хрен знает, чего мы вообще её туда отправили!       Катя, казалось, даже не услышала напряжённого приказа Брагинского. Она сама резко, по-звериному, дёрнулась куда-то в сторону, не разбирая точно направления и дороги. Телефон она ещё крепче зажала в руке, но от лица оторвала, работая при беге обеими руками. Столкнулась с кем-то, отлетела от человека, упала, пару шагов продела на четвереньках, но потом вновь подорвалась с места вверх и вновь побежала вперёд. На глаза упала прядь длинных волос. Только сейчас девушка заметила, что осталась без кепки. Схватившись за голову, на которой совсем недавно ещё рыжело вельветовое а-ля Гаврош, Катя резко обернулась на толпу, из которой только что выбежала. И точно, кепка лежала примерно в том месте, где девчонка, столкнувшись с кем-то, грохнулась на тротуар. Не раздумывая, Катя бросилась обратно к этому месту. Почему-то не осталось страха и трезвой адекватной мысли, что, в общем-то, жизнь несколько более важна, чем старая кепка.       Ольга напряглась, смотря в ту сторону, откуда были произведены выстрелы. Один. Боевое оружее. Сложно сказать, но, судя по звуку, не отечественное, скорее всего американское. Потом ещё два, несколько тише – Форт 17Т, украинский травматический пистолет, калибр девять миллиметров. Одиночный режим огня исключает возможность безостановочной стрельбы, а это значит, что пистолета как минимум два. Так как выстрелы были произведены практически один за другим.       Потом послышались ещё. И, кажется, стреляли уже не из короткоствольного оружия, но Ольга уже не успела заметить. Какой-то мужчина, резко падая на неё, с силой пихнул локтём в живот, пытаясь сохранить равновесие. Боль, и так теплившаяся внизу живота, теперь электрическим импульсом пробила всё тело, Оля только тихо всхлипнула, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. Кровь прилила к ушам, закладывая, теперь все звуки доносились, будто через толщу воды. Откуда-то сверху доносились смазанные крики, сверху слева послышался знакомый голос, крик отчаяния. Перед глазами начало неумолимо темнеть, Ольга одним усилием воли приказала себе видеть, не закрывать глаза во что бы то ни стало. Асфальт, покачнувшись, плавно и быстро приблизился к глазам, Украина успела выставить вперёд руку, и в поле зрения попала собственная ладонь в неприятно яркой крови. Ольга из последних сил подняла взгляд, обводя им открывшийся вид. Множество ног, – взгляд сейчас находился на уровне колен человека среднего роста, – рядом кто-то падал, несколько дальше к чему-то яркому тянулся ребёнок, картинка перед глазами расплывалась всё сильнее. Последнее, что смогла увидеть Ольга – тощую хромающую дворняжку, случайно забежавшую на эту улицу и теперь спешно с неё бегущую за угол.       Ольга упала на асфальт, подставляя руки и обдирая кожу на локтях.