Таргитай

      Встали рано, собрались быстро. По дороге к вокзалу Ваня и Таргитай слушали две удивительные истории о том, как, в первом случае, Гилберт беспощадно разобрался с Севой, а во втором – как непобедимый Севастополь преподал урок Калининграду. Послушав две противоположные версии и признав одинаковость ущерба, нанесённого обеими сторонами конфликта (у Севы оказалась рассечена губа, а у Гила на скуле красовалась живописная ссадина, оба были одинокого счастливы и отлично ладили), Крым и Иван решили, что победила дружба. Путь их лежал до Киевского вокзала, откуда, под «Прощание славянки» трое друзей поедут в Украину. Гилберта оставили в России. За старшего. Тот, конечно, был несказанно рад такому повороту событий, хотел хотя бы на время перенести столицу в Калининград и переименовать его в Кёнигсберг, но, со стороны Брагинского получил только снисходительную нескрываемую усмешку. Он-то знал, что за действиями «старшего» Гилберта будет наблюдать Москва.       Во время поездки не случилось никаких происшествий. Почти. На границе в нужную страну очень долго проверяли Ванин паспорт. Пограничник пару раз пробежался по нему глазами, подняв их потом на Брагинского, минут пять расспрашивал о цели приезда, о сроках, и снова пускался в изучение паспорта. Ехали в плацкарте, вместе с группой скаутов то ли «Всполох», то ли «Сполох». Ребята широкой возрастной категории оказались шумными и весёлыми, поднимали боевой дух всего вагона играми и песнями под гитару. Большинство ребят оказались очень даже образованными, и не просто образованными, они умели на практике применять свои знания. Например, чтобы развлечься, всемером квантовали один кусок хлеба (посредством откусывания в порядке очереди от него мизерных кусочков), при этом спорили о науке и культуре, истории, политике и жизни в собственных городах. Короче, интересные ребята. Только шумные. Когда Ваня пробирался через них по коридору вагона с горячим чаем, то увидел очень знакомое лицо. - Катя! – Девочка нашла взглядом окликнувшего, и широко улыбнулась. Да, та самая Катька, только без рыжих кепки и шарфа. Но зато в отрядной футболке, великоватой размера на два, и, посему, завязанной на талии узлом. - Ваня, привет! Какими судьбами? Ты по делам или просто так? - Да вот, ко мне друзья из Крыма приехали, попросили им помочь. - А мы в поход едем! Кстати, ты играешь на гитаре? А то у нас есть Ваня, который играет на гитаре, вот я подумала, вдруг все Вани играют на гитаре? – она рассмеялась, а Брагинский вспомнил, что у него в руках три подстаканника с, собственно, стаканами с горячим чаем. - Слушай, Катерин, а хочешь, я тебя с ними познакомлю? Пойдём. Кстати, играть на гитаре я умею, – Иван прошёл ближе к концу вагона и нашёл закуток со знакомыми лицами. Севе Катя понравилась, во-первых, она была маленькая и кудрявая, его это забавляло, а во-вторых, она расспрашивала его про униформу, жизнь на флоте, корабли и учения. На прощание пригласила весь Черноморский флот поучаствовать в Параде Победы, а потом и на чай, в университетскую общагу к клопам, тараканам и студентам. Крыму Катя не понравилась. Она была шумная, постоянно улыбалась, дружила с её Ваней и нравилась её Севе. Определённо не понравилась.       Потом Катя повела Россию в самое большое скопление народа. Там незнакомый Ваня пел песни и подыгрывал себе на гитаре. Многие песни были знакомы всем ребятам, и они дружным хором подпевали. Слушали и люди, далёкие от скаутинга, те, которым посчастливилось оказаться в этом вагоне. Ваня нашёл того, другого Ваню взглядом. Из общего у них, пожалуй, были только рост и похожие по тембру голоса, в остальном же, у «другого Вани» были тёмные глаза и волосы, кожа смуглее, чем у России и лицо более круглое. И улыбка. Совсем другая улыбка. На лице руководителя скаутского отряда она появлялась не часто, узкие губы были чаще подобраны, не распыляясь на слова и эмоции, но зато когда улыбка всё же появлялась на лице «другого Вани», то появлялась ярко, честно, показывая зубы. Улыбка эта была тёплой. Живой. - Я себе, честно говоря, скаутов немного иначе представлял… - задумчиво протянул Ваня, наблюдая за дрожащими гитарными струнами. - В форме цвета хаки, все с галстуками, продающие по домам печенье, чтобы деньги отдать в приют для собак, и говорящие громкие слова о спасении природы? Да, я тоже себе представляла такую картинку, поэтому никогда не любила скаутов. Но, оказавшись среди всех этих ребят, я поняла кое-что, очень важное, как мне кажется: не всегда всё выглядит так, как мы думали. И тогда надо просто суметь забыть про гордость и упрямство и для самого себя признать иную точку зрения.       Ваня обдумывал всё то, что по какой-то причине его «зацепило» во время этой поездки. Живая улыбка, песни, иная точка зрения и гордость. Черноморский флот на Красной площади, «Прощание славянки», всё это какими-то бессмысленными обрывками иногда всплывало в голове, пополам с долетающими до сознаниями кусочками песен: «…Ой не спи ты Митенька, не зевай Делай шире шаг да не отставай…» «…покажи нам Митька как любишь жизнь...» «…Помнится ты Ванька, как сам вставал, на карачках полз, слабину давал, А теперь с тобою куда дойдёшь! Жмёшь себе вперёд, никого не ждёшь…»       От чая уже не идёт пар, хотя руки, при желании, всё ещё можно было бы об него погреть. За окном сменяются картинки, поезд мерно покачивается, с детской улыбкой вспоминается «чучух, чучух» из «Смешариков», что за глупость? Зато дети улыбаются честно. И почему ездить в поезде так здорово? «…А там, как известно, меси своё тесто, Пускай, подрастёт на дрожжах…» «…Своими словами держи в печке пламя…» «…тяни свою жилу…» «…Чтоб каждому стало Тепло…»       Ивану всегда нравились поездки на поездах. В соседнюю Украину это, конечно, не очень долго, но всё же лучше, чем ничего. Тем более, что поезд здесь проходит в одном интересном месте. Всегда интересно наблюдать за восторгом маленьких детей, когда они видят, как в метре от поезда разливается прохладная прозрачная вода, уходя далеко-далеко за горизонт. Смотришь с одной стороны вагона в окно – вода, с другой – снова вода, и такое появляется удивительное чувство, сравни с ожиданием Нового года или встречей с Дедом Морозом. Такое родное, почти семейное чудо, маленькая радость в несколько минут, пока поезд не проедет озеро Сиваш.       На железнодорожном вокзале было как обычно шумно и людно, и складывалось такое ощущение, что людно было из-за таксистов, предлагающих свои услуги на каждом шагу. Нашей троицей было подсчитано, на каждого человека в среднем приходилось по пять-семь «бомбил». Сева разузнал, что через пару минут отходит электричка до Севастополя, поэтому все бегом кинулись на другую часть вокзала, где отходят поезда до соседних городов. Сева запрыгнул в уже двинувшийся состав, пошептался с мадам в форме «РЖД», чем, видимо, обеспечил себе проезд «зайцем». Потом, обернувшись на прощание к друзьям, он подмигнул и крикнул: - Эй, Ванёк, ты давай, не забывай, ещё созвонимся! - Танька! Уж прости, это проще, чем Таргитай. С тобой обязательно скоро свидимся, мне как увольнение дадут, так я сразу к тебе, - поезд, стуча колёсами, набрал скорость. Крым и Ваня остались стоять на перроне, им-то торопиться было особо некуда, впереди был весь день. Новоиспечённая Танька лишь поморщилась. - Зовите уже, как хотите, только не Гюльчатай, это вообще маразм какой-то. - Не, ну почему маразм, ты «Белое солнце пустыни» смотрела, там милая Гюльчатай была. - Её потом убили. - А это вообще мелочи…ну, убили, ну, с кем не бывает? ***       В Киев прибыли ближе к обеду. Оли не оказалось дома, так даже лучше. Комната, где жила раньше Крым, была открыта. Таня с Ваней быстро покидали нужные вещи в дорожную сумку, и теперь Таргитай попросила ещё пару минут, чтобы переодеться.       Брагинский вышел из комнаты, оказавшись в коридоре. Почти родная квартира теперь встречала напряжённым безмолвием. Он тихо прошёлся по коридору, вот и спальня Оли. Комната освещалась сейчас солнцем, в свете танцевали одинокие пылинки, на заправленной кровати лежала сложенная одежда, а на столе носом кверху стоял утюг «Тефаль». Видимо Оля гладила с утра что-то из одежды и не успела его убрать. Тут взгляд остановился, задержался на спинке стула, на которой, тоже аккуратно сложенным, висело трёхцветное полотнище. Ванин флаг. Брагинский приблизился к нему на шаг, проведя по ткани пальцем, на белой полосе несколько петель были затянуты продольной ниткой, в самом уголке ткань была разорвана. - Она его как раз и сорвала с двери, - Таргитай какое-то время стояла в дверном проёме, подойдя теперь тоже к флагу. Потом на всё той же белой полосе провела пальцем неправильную замкнутую. – Здесь пятно было. Она, видимо, постирала и погладила. Не знаю зачем… - Ладно, ты готова? – Ваня поднял на неё глаза. Таня коротко кивнула, направляясь в прихожую, там стояла сумка с вещами. Когда они уже собирались выходить, дверной замок щёлкнул. В квартиру вошла Ольга.       Ревизор. Немая сцена. Что делать? Не знал абсолютно никто. Оля могла накричать и прогнать Ваню, заперев Крым в комнате, так же как могла и пригласить на чашечку чая для милой беседы, словно бы ничего не произошло. Брагинский мог молча выйти из квартиры, мог остаться. Но что тогда? Таргитай могла, как сыграть на замирение двоих, так и подлить масла в огонь. Действие каждого зависело от кого-то одного, кто первым решится нарушить молчание. Видимо вверив себя женской солидарности, Таня с Олей выжидающе посмотрели на Ваню. Тому захотелось заскулить. - Оля, привет, красивое платье, - заулыбался Брагинский, нервно дёргая ногой. - Не помню его, новое, да? - Нет, просто его стирали «Лаской», - заучено выдала Оля, смешливо посмотрев на брата, и сняла белые балетки. – Ну что, проходите на кухню, ставьте чайник. А я руки, схожу, помою, и обратно к вам. Радостный Ваня поставил сумку на пол и принялся стягивать только что надетые кроссовки. Счастливая Оля понадеялась, что сегодняшний день не будет ничем омрачён и всё станет только лучше, а возмущённая настроениями а-ля всё хорошо, ничего не случилось, Таня схватила за руку Брагинского и потянула по направлению к двери. - Вообще-то у нас дела. Извини, Оль, но времени на чай у нас никак нет, - Оля вмиг стала серьёзной, а Ване захотелось не то, что заскулить, взвыть. Ну почему ему повезло оказаться сейчас между двумя женщинами? Брагинский почувствовал, как через него проходит электрический заряд, посланный Ольгой Крыму. - А куда это вы интересно собрались, с сумками-то? - А Крым тут решила съездить на выходные к себе, в Симферополь, - елейным голосом пропел Ванечка. - Теперь я буду жить в своей столице. – Жёстко отрезала Таргитай. - Если ты забыла, Ниночка… - А я теперь Танечка. - Ах, уже Танечка. Так вот, Танечка, столица-то у нас с тобой одна на двоих, и столица эта – Киев. - Она имела в виду региональный центр, - встрял Ваня, надеясь, что у обеих хватит мозгов молча разойтись. - Нет, я имела в виду свою столицу, Симферополь. Потому что с тобой я больше не хочу иметь ничего общего! – в тот момент, когда Крым повысила голос до крика и тыкнула в воздух пальцем по направлению Ольги. - Хочешь - не хочешь, а иметь придётся. - Ещё чего, я независимости хочу! - Да кто её тебе даст, независимости она захотела! - Сама возьму, - голос у Крым вдруг стал спокойный и тихий, глаза победно сощурились, будто она придумала, что-то на удивление простое и гениальное, до чего не смог додуматься её оппонент. – Организуем по всему полуострову голосование, устроим референдум, и отделимся. Или ты думаешь, это так сложно? - И сколько ты протянешь? Полгода, год? – Ваня смотрел на свою старшую сестру и удивлялся, какой взрослой она сейчас выглядит. Гордая, рассудительная, спокойная. Такая, какой он её помнил в детстве. И совсем немного уставшая, как мама, когда ей приходилось отбивать своих детей от пришедших из степей кочевников. – Ты не выживешь одна, Крым, станешь «перевалочным пунктом» для какого-нибудь государства, для тех же Штатов. Неужели ты готова пойти на это? Не поверю, что для тебя, для бывшего Ханства, это менее унизительно, чем находиться в составе другого государства. - Я понимаю это, понимаю. Думаешь, я совсем дура? Всё будет проще. Уж если и находиться под опекой кого-то другого, то под опекой России, - Ваня, услышав своё имя, дёрнулся. Оля никогда так просто не отпустит от себя Таргитай, любит или считает своей собственностью, он не знал, но знал точно – не отпустит. А потом они оставили Олю одну. В её большой для одного человека квартире, с пустующей, не нужной комнатой и одинокими пылинками, танцующими свой танец в столбе света, в спальне.       Сумка, раскачиваясь в такт движениям, била по ноге. На душе было как-то тоскливо. - И что, ты действительно хочешь провести референдум? - Да разве теперь есть выбор? Отступать мне некуда, теперь стоит идти только вперёд.       И если предыдущие дни растягивались один сильнее другого, давая уместить в себя как можно больше событий, то следующие летели как ошпаренные, не останавливаясь, не разрешая прийти в себя, и как следует что-либо обдумать. Сколько таких дней было? Без понятия. Иван тоже не знает, даже не спрашивайте. Он знает только, что все эти дни были наполнены невообразимой сумятицей и суетой. На высоком уровне ничего этого заметно не было, как шторм, не ощущающийся на дне океана. Просто движения каждого политика стали более чёткими и выверенными. Просто теперь, будто целясь в мишень, каждый ненадолго задерживал дыхание, чтобы не промахнуться.       Телевизор вновь работал, передавал новости, народ уже «отошёл» от эйфории, причиной которой была победная олимпиада, и теперь полностью отдался поддержке русскоязычного населения на территории ближнего зарубежья. Гудел интернет, взрываемый комментариями и постами диаметрально противоположных мнений о политике и роли хорошей\плохой России в этом бренном мире. Нормальные адекватные мнения, в этом месиве, преимущественно, бреда, терялись очень и очень быстро, потому что никому не интересно, когда «В Багдаде всё спокойно», всем интересно, когда можно поорать друг на друга благим матом и оскорблениями.       Но мы отвлеклись. У России и его правительства, помимо интернетовских споров, было ещё куча дел. Во-первых, паралимпиада, да, про неё забывать пока не стоит. Во-вторых, война в Сирии, если новостные сводки теперь целиком и полностью посвящены Ольге, это ещё не значит, что Сирия остановил разом все свои беспорядки, и теперь, куря в сторонке, наблюдает за Украиной и переполохом, который, казалось бы, вот-вот достигнет своего апогея. В-третьих, собственно, Украина. Точнее Крым. Иван держал связь с Таней и Севастополем исключительно по телефону, так как, по словам президента, ему сейчас в другой стране не место, вполне хватило нервам Ольги двух его недавних поездок. Мол, дело народа сделано, теперь пришла очередь политиков, а воплощению того самого народа теперь, как ребёнку, участвующему в важном деле, отводится одна из самых главных ролей – сидеть и не мешать взрослым. Брагинский обиженно сопел, ведь у каждого второго в России есть, если не родственники, то друзья, знакомые, коллеги в братском государстве, в которое ежедневно звонят и справляются о происходящем, волнуются сами или успокаивают, обещают приехать, приглашают к себе. И переплелись эти два народа настолько сильно, что теперь оторвать один от другого – болезненная тяжёлая операция, сравни ампутации без наркоза. Только до последнего момента эту связь отказывались видеть на Западе, да и сама Украина пытается теперь избавиться от неё, ошибочно принимая за слабость и зависимость от другого государства.       Таргитай подобные мысли посещали в меньшей степени, чем Россию, у неё сейчас совсем другое вертелось в голове. Ставшие постоянными перепалки с Ольгой подгоняли Таню. Красной сигнальной лампочкой ей мигало постоянное «Быстрее!», как будто бы она бежала эстафету и, вырвавшись вперёд, не знала, насколько далеко противник, и поэтому бежала ещё и ещё быстрее, быстрее. Она торопилась, как и все её люди. Кто-то уже подготовил образец бланка для референдума, теперь оставалось только внести некоторые правки и напечатать нужное количество экземпляров, быстрее! Кто-то стоял на страже спокойствия полуострова, охраняя тщательней собственной жизни, быстрее. Кто-то собирал ополчение и патрулировал улицы, быстрее. Те же, кто работал в это время, кормил детей, переживал за родственников, живущих сейчас в Киеве, собирал вещи, покупал билет до какого-нибудь русского города, все они в нервном ожидании надеялись – быстрее!       А Европе с Америкой явно не нравилась вся эта движуха со стороны великой и ужасной империи Зла, что под страхом мгновенной смерти выводит на улицы несчастных запуганных людей, заставляет кричать пророссийские лозунги и вообще, гипнотизирует население Крыма. Но не суть. Теперь уже многое зависит от правительства. Если Россия не даст слабину, то ни ЕС, ни Америка уже не смогут предпринять каких-нибудь весомых действий. Таргитай многое предстояло сделать в ближайшее время. Беготня уматывала настолько, что хотелось послать всё и больше ни в чём не участвовать, но так делать было нельзя. Слишком много сейчас на кону, слишком много уже сделано, чтобы отступать на половине пути, и поэтому Танька носилась как угорелая от политиков к олигархам, от олигархов обратно к политикам, от политиков и вместе с политиками к своему народу. Часто она хмурилась и «зависала», напряженный страх всегда теплился где-то в сознании, то совсем близко, перерастая в панику, то где-то далеко, на самых задворках её человеческой сущности. Тот самый напряжённый страх, который испытывает биатлонист, четко и быстро закрыв четыре мишени и теперь целясь в пятую. Или как ученик, решивший почти весь тест, в котором был не уверен, без единой ошибки, и теперь, во время проверки, с азартом прикидывая, как будет обидно, если вдруг в предпоследнем задании будет ошибка.       В очередной раз затрещал телефон, из кармана он был извлечён ловким привычным движением: - Привет, Вань. Не могу немножко сейчас говорить, давай я перезвоню вечером, а? – Таргитай локтем придерживала стопку документов, на которой должны сейчас появиться её подписи, а второй рукой, вертя ручку, пыталась дотянуться до пришедшего только-только факса. На том конце засуетились. - Не-не, Таньк, это срочно. Мне Путин сказал, чтобы я тебе напомнил. Надо на официальной встрече стран объявить о своём намерении провести референдум о статусе Крыма. - А, ну да, точно. Хорошо, я буду на этой встрече. - Готовься к тому, что тебя начнут «топить». Подготовься очень тщательно, ты должна суметь аргументированно ответить… - Да, Вань, я поняла, пока, - Таня вдруг почувствовала, что ей очень хочется сделать всё самой, без чьих-либо советов, тем более у неё куча дел, и совсем не до телефонных разговоров. Но Брагинский не сдавался. - Послушай меня, Татьян, ты подготовишь аргументы даже на самые, казалось бы, бредовые выдумки, да? – говорил Иван спокойно, хоть и достаточно быстро. Это вечное его спокойствие раздражало Таньку, у которой дел было невпроворот. - Да-да-да, Ванюшь, спасибо, я всё поняла. Обязательно подготовлюсь. Мне бежать пора, созвонимся. - Ага… - уныло протянул Брагинский в трубку, из неё уже посыпались гудки. Выключив громкую связь и положив телефон на место, он повернулся к развалившемуся на диване Калининграду. – Ведь нихрена же она не подготовится. - А я тебе сразу сказал, - авторитетно заявил гордый своей проницательностью Гилберт. И ещё более гордо добавил. – А ещё я со стопроцентной уверенностью могу поведать тебе, мой дорогой Ватсон, что завтра перед совещанием скажет Лаврушка. *** - Ты помнишь, про что я тебе всегда говорил? – с уверенной тёплой улыбкой уточнил Лавров, похлопывая Ваню по плечу. - Конечно, помню, Сергей Викторович. Не беспокойтесь, я не подведу. - Вот и славно. Давай, удачи, если что, ты знаешь, где проходит заседание. - Ага.       И Сергей Викторович ушёл на своё взрослое собрание, а Ваня пошёл на своё – странное. Вообще, Брагинский давно уже собирался как-нибудь на выходных взяться и составить словарь имени себя. Ну да, ни много ни мало «Словарь имени великого и могучего Вани Брагинского». И ввёл бы тогда великий и могучий Ваня Брагинский в оборот такие термины как «взрослый» – то бишь политик, «странное собрание» - собрание стран, значит, и много всего ещё интересного, что успели придумать страны за свою долгую жизнь. Но сейчас было немножко не до этого, сейчас появилось такое пустяковое дело, как сохранение баланса сил в мире. Всего-то. Как за хлебом сходить.       Всё тот же конференц-зал, не так давно здесь, окутанные предвечерними сумерками, совещались четыре страны. Сейчас же в разы больше, хотя совещание ещё не началось. Виновница «торжества» сидела рядышком с Бельгией, та шутила и успокаивала нервы Ольги своей доброй улыбкой. - Помнишь, то милое платьице, что мы присмотрели с тобой, когда вместе гуляли по магазинам? Я всё-таки его купила. Представляешь, неделю всё ходила, думала, а потом, когда до меня дошло, что его купить за это время могут, побежала в магазин и без примерки купила, - Бельгия щебетала с легкомысленной улыбкой, думала, когда ещё они смогут выбраться на шоппинг, и отпустит ли Швейцария свою сестру. Оля любовалась прекрасной актёрской игрой, улыбалась совсем искренно и подсчитывала ущерб от беспорядков и митингов по стране. Выходило так, что следующий поход по магазинам мог откладываться на неопределённый срок.       Ещё одна виновница, всем знакомая, но малоизвестная девушка, сидела рядом с Украиной, жалась к ней чуть заметно. Всё-таки Ольга, на данный момент, была для Тани самым близким человеком из всех присутствующих. Неуютно стало сразу, как Ольга с Татьяной вместе молча зашли в зал совещаний, Таня подметила, что все здоровались исключительно с Ольгой. Украина тоже это видела, поэтому держала себя с Таней чуть теплее, чем обычно. Она ведь тоже не каменная, ей, как и любому, свойственны чувства любви и привязанности. Чувство собственности. Сейчас ею руководили первые, но Оля знала, как только её воспитанница заявит о своём желании, проснутся совсем другие чувства, и руководствоваться сердце будет чувством обиды и собственничества. Сделать с этим что-либо она не могла. Или не хотела.       Холл сидел рядом с сестрой, просматривал бумаги, делая капиллярной ручкой пометки на полях, меняя очерёдность некоторых абзацев. Альфред с Артуром о чём-то тихо разговаривали, на удивление оживлённую беседу вели Франция и Китай, Франциск что-то показывал руками, а Яо, посмеиваясь, улыбался. В матовом стекле дверей мелькнул силуэт, и в зал вошёл Брагинский. С некоторых пор он перенял привычку своего президента – немного опаздывать на совещания.       Улыбаясь без особого энтузиазма, пожимал близ находящимся коллегам руки, кивал остальным. Переменявшись парой реплик с Франциском, он улыбнулся понимающе, ответив на, будто бы извиняющуюся, улыбку француза. Скинув пальто и повесив его на стоявшую у входа вешалку, он вернулся к своему месту, кладя перед собой заготовки и наброски сегодняшних речей. Наконец, повернул голову в сторону Тани и Оли. Таргитай ухватилась за такой долгожданный взгляд, кивая в ответ в знак приветствия, и тут же чуть не заплакала от обиды. Она рассчитывала на что-то особенное, на улыбку шире, чем предназначалась всем остальным, на взгляд дольше и роднее, чем для других, но как по продовольственной карточке, получила свои законные двести грамм эмоций и теперь должна была отходить от прилавка, уступая очередь следующим. Следующим «покупателем» оказалась Оля. Танька была готова задушить сначала её, а потом и Брагинского, они будто бы «Войну и мир» друг другу взглядами читали. На лицах мелькали отголоски эмоций, не подходящих для дипломатической встречи, оба «собеседника» глубоко в лёгкие набирали воздуха, словно готовились к настоящей беседе. Но закончилось всё горькой улыбкой. С обеих сторон. Кажется, эти двое для себя всё решили. И опять без Таргитай. Вдруг её уже давно снова кому-нибудь передарили, а она и не знает.       В зале собиралось всё больше стран, собрание должно было вот-вот начаться, а Таня не могла заставить себя сосредоточится на главном. Появлялись какие-то совершенно ненужные сейчас мысли.       «Мне же всё равно не заменить ему сестры… Интересно, они помирятся после того, как закончится всё это. Ничего-ничего, скоро, совсем скоро всё кончится и всё будет хорошо, мы вернёмся домой с Севой и будем все одной большой семьёй. А Украину не пустим, даже на порог не пустим! Она сама виновата… Но почему он так смотрит на неё?»       Иван всё никак не мог отвлечься от своей сестры. Постоянно его взгляд задерживался на ней, подмечая изменения такой любимой им внешности. Глаза будто бы потемнели, приобретая более холодный и глубокий синий. Хотя, может это освещение виновато? Волосы отливали более пепельным, всё так же падая на глаза как раньше, полосочкой её двуцветного флага, только теперь казалось что вместе со своим флагом она ходила где-то в песчаных бурях и ураганах Канзаса, и больше всего на свете Ване сейчас хотелось подойти к своей сестре и стряхнуть с её мягких пшеничных прядей всю эту пыльную поволоку.       Оля смотрела то грустно, то со злостью во взгляде, второе случалось чаще. Она будто бы говорила тем самым: «Жалеешь меня. Не смей. Разберусь со всем сама и помощи мне от тебя никакой не нужно». И он старался больше не смотреть, не хотел её унижать, ведь именно так она воспринимала каждую попытку оказания помощи. Он постарался максимально отвлечься, занимая себя разглядыванием других стран, находящихся в помещении. Откинувшись на спинку стула, он стал заниматься одним из самых своих любимых дел – наблюдать. Чуть приспустившись на стуле, он смотрел в одну точку, решая, на что обратить внимание в первую очередь. По коже пробежался знакомый приятный холодок сосредоточения, достиг головы, приводя в порядок мысли. Альфред с Артуром о чём-то тихо разговаривали – Штаты вновь пытается втянуть своего брата в это дело, но Англия стоит на своём, он осторожен, выступать с открытой агрессией против страны с нужными ему природными ресурсами он не будет. На удивление оживлённую беседу вели Франция и Китай. У Франца настрой как обычно – отложив в сторону все переживания и дела, он с радостью делился последними сплетнями. Он, как и Бельгия, умел актёрствовать, входить в привычную для всех роль. Франциск что-то оживлённо показывал руками, а Яо, посмеиваясь, улыбался. Стараясь показать, что для него на партнёрстве с Россией свет клином не сошёлся.       Табличек с названиями государств, как у политиков на заседании совбеза, не было, да и зачем, все друг друга знают, тем более, что так выглядит менее официально – несколько снимает напряжение. Все начали рассаживаться, занимать свои места, копаться в принесённых с собой документах. Когда в зале по не высказанному вслух предложению воцарилось молчание, со своего места встал Нидерланды – «тамада» сегодняшнего торжества. - Ну что ж, все в сборе. Сегодня наши боссы голосуют за принятие резолюции С/2018/189, предлагаю и нам сделать то же самое. Но, для начала, заявление, озвучивающее тему нашего собрания. Нина Черненко, - Холл перевёл на неё взгляд, показывая, что можно начинать. Крым вздрогнула. Официально она всё ещё была Ниной Черненко, но за то время, которое она провела в России и у себя, в Симферополе, она совершенно отвыкла от такого обращения. - Здравствуйте, - Таргитай запнулась на мгновение, почувствовав тишину, звенящую в воздухе, и взгляды, устремлённые на неё. Где-то на улице машина издала неприятный гудок, подгоняя впереди ползущие автомобили, на стене тикали часы, показывая начало двенадцатого. – Вы, наверное, уже все слышали… Очень… много по этому случаю сейчас слухов и мифов… И я хочу сама, официально заявить: я, автономная республика Крым, Антонина Черненко, - голос предательски пресёкся, пришлось откашляться. Сердце стучало всё быстрее и быстрее, а добрый десяток пар глаз наблюдал за ней с привычной, даже будничной, холодностью. Таня рывком перевела взгляд на Ивана, тот склонил голову вниз, удерживая зрительный контакт, стараясь немного подогнать её и успокоить одновременно. – Заявляю о своём решении подготовить и провести референдум по вопросу о самоопределении моего народа. - Да, это ты, конечно, молодец, - подал голос Америка, особо не дожидаясь реакции от кого-либо ещё и просто вступая в полемику. В идеале, Холл должен бал поблагодарить Крым за выступление, сказать «Можете занять своё место» и продолжить заседание, переходя к следующему государству, пожелавшему высказаться. Но так события могли разворачиваться только на настоящем заседании настоящих политиков (и то не всегда и везде), от народа такой дисциплинированности ждать бесполезно. – Но как же статья вторая пункт четвёртый Устава ООН, о территориальной целостности и неприкосновенности суверенного государства? - А, - Таргитай смотрела на рубашку Джонса, силясь ответить хоть что-нибудь, но дыхание перехватило и кроме выстрелянного из груди обрывка гласной ничего не последовало, а мозг отказывался воспроизводить хоть что-нибудь из домашних заготовок. Опять эта удушающая тишина, почти осязаемое молчание и взгляды. Множество испытывающих колких взглядов. – А… - А как же первая статья Устава ООН, а? В которой говорится об уважении принципа равноправия и самоопределения любого народа, - голос прозвучал откуда-то сбоку, такой спокойный и ровный. Совсем рядом кто-то шепнул «Садись, не мучайся» и осторожно потянул её вниз за рукав блузы. Таня послушно подогнула ноги и провалилась вниз. Слух улавливал отдельные фразы говорившего. – В автономной республике Крым большая часть населения - русские, русскоговорящие, а центральная власть Киева, кстати, не легитимная, запрещает им говорить на одном из родных языков…       Повернув голову вправо, Таргитай увидела того, кто посадил её на место. Двуцветный шарф в полоску, абсолютно равнодушный взгляд, роль председателя сегодняшнего собрания – за рукав её потянул Холл, слушающий сейчас говорившего за Крым Брагинского. За Нидерландами сидела Бельгия, подперев кулачком щёку. Вдруг кто-то слева опустил руку под стол и взял Таргитай за запястье. - Ты молодец, не переживай так, - услышав знакомый голос Крым ошалело обернулась на шёпот, Украина, крепко державшая её за руку, подняла уголки губ в полуулыбке, продолжая смотреть на свою Нину Черненко так, будто от Украины отрывали её родную дочь или частичку души. - Не трогай, сама знаю, - вдруг огрызнулась Крым, выдёргивая руку. Она побоялась, что если сейчас не отвернётся в другую сторону, то захочет уткнуться Оле в плечо и расплакаться. Невесело улыбнувшись собственным мыслям, она всё-таки повернулась в сторону Ольги. За Украиной сидел Альфред. Слишком близко, как показалось Тане. - …Тем более, насколько я помню, большая часть случаев отделения части государства проходила без согласия на то центра. Ольга ей угрожает, это же уже не разборки у плиты, а настоящие конфликты политического, государственного, если хотите, уровня. Политико-правовой и исторический фон в Украине сейчас не самый лучший. Я думаю, стоит упомянуть, что до 1954 года Крым входил в состав России, тогда Крым был передан Украине в обход законов Советского Союза… - То есть ты признаёшь, что это было нечестно? Ты даже мнения самой Крым не спросил, когда отдал её Украине. - Это не совсем так. И у Тани… - Называй её топонимом, - тут же поправил Холл. – Или же официально зарегистрированным именем. - Но ведь у Крыма, - исправился Брагинский немного кивнув головой, была Конституция, которую, отменили центральные власти Киева, опять же без учёта мнения самой Крым. Может пора бы уже послушать её собственное мнение? - Ну, когда тебе это выгодно – то почему бы и нет… - Давайте не доводить собрание до ненужных споров. Пора уже голосовать и переходить к другим вопросам -       Нидерланды встал со своего места, стараясь пресечь на корню разрастающуюся перебранку. – Раз все высказались… Кто за то, что референдум в Крыму не легитимен, а значит, и проводиться не может? Из пятнадцати сидящих за столом проголосовали «за» тринадцать. Таня вышла из-за стола, как ей скомандовал Холл, права голоса она не имела, так как государством пока не являлась. - Против? Иван спокойно поднял руку, пару секунд продержав в воздухе. Руку поднял только он. Тогда Нидерланды окинул взглядом зал: - Есть такие, кто воздержался?       Взметнулась ещё одна рука. Последняя. Ван Яо смотрел на задавшего вопрос, просто потому что смотреть в никуда, значит, выглядеть будто бы затравленным, запуганным, а это бы могло подставить Брагинского – главного злодея на данный момент. Посмотреть на него – тем более. Яо знал, пройдёт немного времени, и они пересекутся на короткое мгновение взглядами, и Ван обязательно улыбнётся и кивнёт головой, а Брагинский ответит. Своей настоящей тёплой улыбкой. - А теперь, когда все проголосовали, - Альфред встал со стула, сложил вместе кончики пальцев. Такая серьёзная, почти скорбная поза. Альфред при этом смотрел в пол. Россия приготовился внимать, сейчас должно было прозвучать что-то очень интересное. Брагинскому даже захотелось шире улыбнуться, но нельзя, сейчас этот жест может быть воспринят неправильно. – Я очень рад, что мы все собрались здесь, пытаясь найти решение нашей общей проблеме, помогая нашей общей знакомой преодолеть её небольшие неприятности. Мы уже столько раз собирались здесь, пытаясь разрешить украинский кризис, но сделать это у нас никак не получается. И мне очень жаль, что Россия пытается сделать всё со своей стороны, чтобы помешать нам. Брагинский, - Альфред поднял холодные голубые глаза на Ивана, тот расплылся в доброжелательной улыбке. – Ты, конечно же, можешь тормозить ход собрания, можешь заблокировать наши решения, можешь подговорить других, в конце-то концов, - Джонс перевёл красноречивый взгляд в сторону Яо. – Но заблокировать правду ты не сможешь.       Повисла неловкая пауза, Америка закончил свою пламенную речь и сел на место, довольный произведённым эффектом, продолжая смотреть на Брагинского, победно улыбаясь. Тот, в свою очередь, должен был принять вызов, встать и ответить. И уже почти сделал это, но его опередили. - Не думаю, что в этом зале присутствуют страны, подговорённые Россией, ару. Ведь все, кроме самого Ивана и меня высказались «за». Позиция России понятна. Позвольте же я теперь поясню свою: В международной политике я всегда руководствовался несколькими принцами, которые, до недавнего времени, служили мне и моему народу неплохую службу. Главным из них является принцип невмешательства во внутренние дела других стран. Двумя другими - уважение их независимости и территориальной целостности, - Китай говорил непривычно громко и твёрдо, так, как говорить он не любил. Американец успел своей речью задеть гордость, гордость за независимость собственной позиции. Речь сухо и сдержано лилась в предполагаемом русле. Он не прогибается под мнением большинства. И не является верным спутником России, у него есть свои цели, задачи, мнения по спорным вопросам. Яо знал, что сейчас Ваня смотрит на него с благодарностью и уважением, наблюдая за строгим выражением лица. – Я ни в коем случае не поддерживаю сейчас референдум в Крыму, ведь он означает угрозу территориальному единству Украины, но и высказаться против я так же не имею права, крымский народ сам должен решать свою судьбу. - Ну, так ты уж определись, что ли, - как-то неопределённо, почти с мальчишеским разочарованием, протянул Джонс. – Ты всё-таки «за» или «против»?       Китай улыбнулся, как и сидящий рядом с ним Франциск. Интонация напомнила о том, как когда-то раньше, каждый из них по несколько раз объяснял что-либо своим маленьким ещё воспитанникам. - Подоплёка дела очень серьёзная, поэтому я пока воздержусь, - повторившись, Китай посмотрел в глаза Америки. В них капельками разливалась злая обида, как за не купленную игрушку. В отличие от заседания совбеза ООН, каждое собрание стран могло бы заканчиваться потасовкой, если бы в самый последний момент кто-нибудь не вмешивался, переводя энергию, витающую в воздухе, на себя, как громоотвод принимает на себя удар молнии, защищая жизни людей. В этот раз в роли громоотвода выступил Франциск. Он занимал место рядом с Яо, поэтому, как и китаец, имел радость смотреть на Америку во время его беседы с Ваном. Францией была замечена и чрезмерная активность России – тот хотел подняться со своего места, для повышения эффективности вбивания информации в светлые головы, и уже открыл рот, желая что-то сказать. - А позвольте, теперь я выскажусь, - очень интеллигентно заметил француз, поправляя полы пиджака. Иван опустился обратно на стул, Альфред, моргнув пару раз, улыбнулся, и тоже занимая своё место, кивнул в знак согласия, скорее, больше для себя, потому что Франциск к тому времени уже начал говорить.       В какой-то степени, все были Францу за это благодарны – ругани никому не хотелось. Был благодарен и Ваня, на которого Франциск иногда поглядывал всё с той же извиняющейся улыбкой. Интуиция тихо шептала, что это извинение не только за занятую в настоящее время позицию, но и будущие действия. У некоторых других тоже были похожие выражения лиц. А вот Артуру хотелось сказать «сделай рожу попроще», потому что он явно был уверен в истинности исключительно своей позиции. Или хотя бы пытался быть уверенным, ведь если он признает этот крымский референдум, то, буквально, даст своё согласие на отделение Скотта, а этого он допустить не может. Да, в общем-то, у каждого из здесь сидящих был свой резон повернуть события именно в эту сторону. И при этом каждое государство все свои интересы подкрепляло простым «США конечно правы» и «Весь Евросоюз вообще-то так решил». И эти мысли для них были чем-то вроде шерстяного одеяла, согревающего ночью в мороз. Кстати о морозе. Может, попросить дедушку подсобить? А что, он рад будет.       Заседание подбиралось к своему логическому концу, последним, кому председатель собрания дал право голоса, была Ольга. Она улыбнулась веселее, оглядывая всех присутствующих: - Я хочу выразить всем вам свою глубокую признательность за вашу поддержку. Сейчас такое время, что мне не разобраться без вашей помощи, и я буду очень и очень рада, если и впредь смогу рассчитывать на неё. Я хочу отдельно поблагодарить постоянных участников собрания: Соединённые Штаты, Великобританию, Китай и Францию. И мне очень жаль, что пятый участник – Россия, - Ольга посмотрела на брата, тот сидел, как за партой, невинно улыбаясь. Вид почти придурковатый, можно было бы подумать, что он издевается, но во взгляде читалось полное понимание ситуации и, что напрягало намного больше, осознание полного контроля над ситуацией со своей стороны. – Очень жаль, что пятый постоянный участник открыто противостоит единственно верному решению, пытаясь разрешить данную ситуацию в свою пользу, не считаясь с жизнями и желаниями людей других стран. Украинцев, например…       Брагинский долго наблюдал за уже севшей на место сестрой. Она говорила так холодно, будто Генерал Мороз заледенил её душу, коснувшись своим посохом. Искренно она говорила или же говорила то, что нужно было сказать, Иван так и не смог понять. - Я всё испортила, да? – улыбнувшись в оконное стекло, тихо спросила Таргитай, когда на мгновение ей всё-таки удалось пересечься с Брагинским. На окне высушенными матовыми следочками виднелись капли прошедшего давно дождя. На улице сновали жёлтые машины такси, чёрные частные автомобили с шофёрами. - Не говори ерунды, Таня. Никогда ни у кого не получается всё сразу и на «отлично»… - Фу, не кури на меня, - Ваня без лишних слов повернулся в другую сторону, хотя дым всё равно с настырностью садился Крыму на волосы. Она, сморщив носик, помахала перед собой рукой, пытаясь избавиться от него, но оставила бессмысленные попытки. – И вообще, повернись лицом, когда с тобой разговаривают. Ваня мученически вздохнул, повернулся обратно. - Ты противоположных действий от меня требуешь, женщина. Может, пока не поздно, Оле тебя оставить? Россия пожалел о неудачно брошенной шутке, когда на лице Тани промелькнул будто бы испуг. Бессмысленный Совбез, абсолютно. Всем и так понятно, референдум будет, ведь уже завтра. Уже завтра, люди придут на избирательные участки, будут показывать паспорта, подписываться напротив своей фамилии, брать бланк, на котором на трёх языках будут напечатаны вопросы, заходить в кабинку для голосования. Уже завтра проверяющие будут подсчитывать голоса, а наблюдатели следить за ходом голосования.       Но это только завтра. А пока этот день, сегодня, и вряд ли это сегодня скоро закончится. - Вань? И тебе, Нина, тоже привет, - оба обернулись на бойкий звонкий голос Бельгии. Ренье улыбнулась шире, а Ваня будто бы углядел в её глазах искорки азарта и чего-то, похожего на детский авантюризм, появляющийся тогда, когда идёшь куда-то, куда запрещают родители. И вот сейчас Ренье стояла перед ними с улыбкой, иногда вдыхая глубже обычного – вроде и страшно ослушаться родительского запрета, а вроде и очень хочется. – Я тут просто подумала, премьер-министр и политики, в общем-то, против, но мы с Филиппом всё-таки хотим, чтобы наблюдатель от нас был. - Понял. А что Холл? - Он сказал, что сам тебя найдёт, и вы поговорите, - Бель замялась на некоторое время и вроде ещё что-то хотела сказать, но к ним подошла Венгрия. - Ты уже сказала им, Ренье? – дождавшись утвердительного кивка, Элизабет приобняла её за плечи. – Нина, я тоже хочу, чтобы присутствовал кто-нибудь из моих наблюдателей. Вроде Родерих тоже, но здесь я уже не уверена, лучше узнавать у него.       Венгрия, попрощавшись, утянула с собой Бельгию, и Ваня с Таргитай остались на короткое время одни. - Меня, наверное, Оля скоро заберёт. Какая же она лицемерная! Ты не представляешь, сажусь я на место, а она такая «ты молодец, всё хорошо сказала», представляешь? - Глупости, - в коридоре до сих пор было множество стран, несмотря на окончание собрания. Чиновников сюда не пускали, ссылаясь на «встречу высоких чинов», можно было не опасаться возможной огласки, поэтому расходиться пока не собирались. – Просто Ольга за тебя переживает, если ты не знала, это нормальное чувство. И перемены настроения тоже нормальны – ведь сейчас её народ не един, кто-то за одно, кто-то за другое, многие вообще за непонятное третье.       В поле зрения появилась Ольга. Она замедлила шаг напротив Тани и Ивана, посмотрев на Крым. - Пора тебе, - Брагинский оглядывал старшую сестру. - Не хочу с ней. - Придётся. Ты – только часть её территорий.       Девушки ушли, и Брагинский наконец-то остался наедине со своими мыслями. Он никогда не был против больших и шумных компаний, напротив, любил веселиться вместе со всеми, находится среди стран. Но был у него один недостаток, от большого скопления народа он быстро уставал. Списывал это на детство, проведённое вдали ото всех. Сейчас он, смеясь, называл Европу большой коммуналкой, смотря на карту, где рядом теснились столицы сильных мира сего, раньше – кричал и плакал, когда Орда не давал ему в полной мере насладиться общением с такими другими и непонятными. И вот когда Россия «достучался» до своей заветной мечты, прорубил окно в Европу, начал потихоньку открывать и дверь, то оказалось, что его начинают бояться. Его? Как так? Он стремился стать достойным будущей дружбы, доказать, что он вовсе не слабее и Франции, и Англии, и остальных.       Наконец, стал сильным, а за эту силу его стали боятся. Окрестили империей Зла, за попытки отстоять свои убеждения. Вот и сейчас начинается то же самое. - Рискуешь остаться один, Россия, - со спины к Брагинскому подошёл Холл. – Уверен, ты справишься с этим, тебе не привыкать к одиночеству. - Холл, скажи, могу я считать тебя своим другом?       Де Вард не изменился в лице, и Ваня всерьёз испугался, что вопрос не задал, только подумав о нём, или произнёс слишком тихо и неразборчиво. В голове ещё не улеглись отголоски собственного голоса, а на передний план уже выкатилось позорной нерешительностью «…а может не надо было?..». - Да ладно, ты боишься остаться без поддержки? - Не в этом дело, нет. Я давно задаю себе этот вопрос. Среди стран у меня немало хороших знакомых, но друзьями я могу считать лишь нескольких. - И я вхожу в это число нескольких? - Это я и хотел узнать у тебя. - В политике не нужно искать место дружбе, я тебе это всегда говорил, - Нидерланды опустил локти на подоконник, посмотрев в окно. Он постарался не улыбаться, зачем выходить из амплуа? Но Брагинский ему сейчас чем-то напомнил того Ивана, с которым ему довелось сблизиться во время петровского Великого посольства. Старавшийся выглядеть серьёзнее и взрослее, иногда он казался много младше своих лет. Часто Нидерланды с усмешкой подмечал на лице русского детское смятение, когда тот сталкивался с чем-то совершенно ему не знакомым. Вот и сейчас Брагинский будто съёжился, ожидая ответа от своего «более взрослого» товарища. Ожидая ответа, чёрт. Де Вард спохватился, когда Россия уже стал отводить взгляд. - Можешь. Считай… - Было как-то непривычно это говорить, но зато стоявший напротив Ваня просиял. – Ведь мы всегда были друзьями… Я надеюсь. … Так, Российская Федерация, сейчас не о том. Я хочу внести ясность в свою позицию. Нина, или как вы там её называете, милая девушка, и я не могу сказать, что я против самого референдума, я против того, что произойдёт после него. Ведь Крым войдёт в состав РФ, не так ли? Не знаю, как остальные, но я в твоих дальнейших действиях уверен. Думаю, остальные тоже догадываются. Тем более, чувствую, возникнут проблемы с возвратом экспонатов выставки «Секретов Чёрного моря». Ну ладно, разберёмся, когда эта проблема проявит себя. Тут ещё есть желающие с тобой пообщаться, в этом я тоже уверен, так что, не буду тебя больше задерживать.       Смущённый случайным откровением, Нидерланды, не подав руки, широким быстрым шагом направился к выходу. Россия усмехнулся, сегодня он нарасхват, сколько уже народу к нему подошло за его коротенький «перекур» у окна. Он чувствовал, как Таньке обидно: ведь вся эта канитель – её рук дело, а страны в основном общаются по этому поводу с Украиной и Россией. И снова усмешка, она стала потихоньку сползать с лица, уголки губ возвращались в привычное уже чуть приподнятое положение. - Нет, Владимир Владимирович, власти европейских государств отказались направить своих наблюдателей в Крым, - пока Лавров разговаривал по телефону, Ваня переминался с ноги на ногу, попеременно глядя то на потолок, то на светлые стены. – Да, секунду… Ваня, кто там ещё тебе говорил?.. - Болгария, Черногория, Сербия, - отозвался Брагинский - Болгария, Черногория, Сербия, - продублировал Сергей Викторович в телефон. Интересно, что во многих странах наблюдается расхождение мнений политиков и народа. Иначе как ещё можно объяснить желание Бельгии, Венгрии, Австрии, Испании, Финляндии и даже Латвии отправить на референдум неофициальных наблюдателей? Хотя, страны всё равно верят своим политикам, разделяя их точку зрения как минимум на официальных встречах и в документах. Разделяют, верят – и к счастью, иначе бы весь мир погрузился в хаос анархии и гражданских войн.       Иван не пожелал бы никому того, что сейчас переживает его сестра, никому, даже Америке, противостоять которому иногда хотелось из чистого спортивного интереса. Проговорив с президентом ещё около минуты, министр вместе со страной сел в машину, отправляясь к аэропорту. Дорога до дома незаметно съест остаток дня, приближая «завтра» и оставляя «сегодня» в залах заседания Совбеза ООН. ***       Проснуться Ване было суждено от надрывного телефонного звонка и такого же надрывного верещания в трубке: - Ваня! Ванечка! Ты представляешь, уже больше сорока процентов явка! – на это «Ванечка» сонно фыркнул, размышляя о чьей-то чисто женской несдержанности, переворачиваясь на кровати на бок, чтобы иметь возможность взять с тумбочки часы. Двенадцать утра. Ну, или дня – уже не сильно важно.       Обычно Брагинский просыпался рано, вместе с восходящим солнцем. Привычка, выработанная ещё в детстве, тогда была нормальным явлением. Сейчас же, в двадцать первом веке, в воскресенье, эта привычка стала немного чуждой. Давно уже появились будильники, да и вставать с первыми петухами уже необязательно. Учитывая всё это, организм иногда устраивал Ивану сюрпризы. Как сегодня, например, спал до двенадцати часов.       В доме как обычно нечего было есть. Но смекалистый Ваня умудрился приготовить яичницу, почти что из топора. На запах пришёл голодный и сонный Гилберт, для него поздний подъём давно был нормальным явлением. За завтрак ещё пару раз умудрилась позвонить Таргитай. Разговоры выходи короткими, но информативными. - Вань-Вань-Ваня! - Таня, если Сева рядом, попроси, чтобы он тебе валерьянки дал. - Да что я тебе, кот, что ли? Короткие гудки, шумный выдох Ивана, ухмылка Гила. - Слушай, Вань, мне страшно, вдруг не нужен был весь этот референдум? - Струсила? Раз начала, так доделывай до конца. Или это в тебе татарская кровь проснулась? - Я струсила?! Да пошёл ты! Оккупант хренов! Короткие гудки, под которые Ваня закатил глаза, а Гилберт встал из-за стола налить себе чай. - Тань, ты обиделась? - Вот ещё, ты этого не стоишь. Короткие гудки. Ваня взвыл. Калининград заржал. - Сева, скажи, что бы не обижалась. - Так это из-за тебя она на всех бросается? - Да накапай ты ей уже валерьянки! - Какой валерьянки? Я у себя, в Севастополе, а она меня из самого Симферополя уже умудрилась достать. - Держись, брат, она меня даже в Москве достала.       Короткие гудки появились только после человеческого «пока» с обеих сторон, поэтому несли уже меньшую смысловую нагрузку. А Татьяна волновалась. Слушала речь Рефата Чубарова шестого числа по телевизору и волновалась. Участвовала в демонстрации восьмого марта, шла вместе с несколькими тысячами женщин под лозунгом «Женщины Крыма против войны — Женщины Крыма за мир!» и волновалась. И на Совбезе руки у неё дрожали, и после него. И сегодня все мысли путались, вертясь в голове клубком вязальных ниток, затягивались тугими узелками и отказывались сплетаться в единое целое.       «Успокойся, глупая. Успокойся, дурёха!» - Таня старалась выглядеть спокойной. Жмурилась, сжималась комочком, пытаясь отвлечься от всего. Но попытки были тщетны, и каждый раз, терпя фиаско, Татьяна доставала остальных. Не только окружавших её людей, но и тех, кто находился от неё на расстоянии в несколько десятков километров. Била невидимая окружающим дрожь, заметная только самой Тане. Иногда будто бы не хватало воздуха, иногда он казался слишком сухим – щипало глаза.       Только однажды, на коротких пятнадцать минут, Крым смогла успокоиться. Помог ей в этом Тино. Он сам приехал на полуостров, нашёл Таргитай. Когда-то их объединяло нахождение в составе Российской империи, но друзьями их вряд ли бы можно было назвать. Финляндия обладал удивительной особенностью успокаивать окружающих. Одного рукопожатия Тане хватило, чтобы обрести долгожданный покой. Рука небольшая (как, например, у Брагинского или Севы), мягкая и прохладная. Частичка ледяного спокойствия передалась и девушке, официально всё ещё именовавшейся Ниной Черненко.       В квартире в Киеве вязким ворсом висела в воздухе тишина. Было немного душно, но, возможно, так казалось из-за задёрнутых в утренний час штор. Ольга уже около сорока минут, не двигаясь, сидела в кресле, сжимая мягкие подлокотники руками. Будто по вате глухо щёлкали стрелки часов. Иногда на глазах появлялись слёзы, они жгли глаза, высыхая от злости и обиды. Потом приходили пустота и какое-то усталое иступление. Злость, обида опускались на донце сердца.       Шумный вздох. Где-то в груди защемило так неожиданно. Оля рывком притянула руку к грудной клетке и согнулась в кресле.       «Вот тебе. Получила… Хотела быть такой же как Ваня?.. Помнишь, как он мучился с болью в сердце?...» И Украина отвечала сама себе, шепча в колени тихое и сбивчивое: «Помню, помню… И в революцию – помню, и во время «парада суверенитетов» - помню…» И перед глазами появлялись те дни, когда Оля вытирала слёзы со щёк младшего брата. Было больно, это она точно знала, Ваня сгибался пополам и тихо постанывал, отворачиваясь от перепуганных сестёр, чтобы они не видели его слабости. А Оля снова и снова обмакивала вату в тёплую воду и вытирала проступившую кровь, дотрагивалась осторожно тёплыми тонкими пальцами до кожи брата и чувствовала совсем близкие удары. Будто бы ещё немного и сердце Вани выпадет из груди.       «За меня Европа. Америка. Почему же тогда выигрывает Нинка?.. Как же так выходит…Все против, все! А ей всё равно, она идёт и идёт к своей цели, и помогает ей Иван» Её Ваня! Которого она укачивала на руках, когда матери было не до того, которого она так боялась потерять, когда враг подходил ближе и ближе к столице. И вот теперь они будто бы сами стали врагами. Неужто такое возможно? Почему для него эта татарская девчонка важнее родной сестры? А Нинка-то хитра, сейчас этот свой референдум проведёт и прыгнет под русскую опеку. Ей-то он не будет напоминать про газовые долги, сам будет всем обеспечивать, во всём помогать будет.       А кто поможет ей? Почему на словах все герои, кричат о не легитимности происходящего, возмущаются, грозят какими-то санкциями, но при этом ничего не делают, чтобы предотвратить близкую победу Крыма и Брагинского? Ведь это не правильно. Нечестно. Обидно…       Или им плевать?       Нет. Глупости. Быть такого не может. Даже если им всем, всему миру, плевать на то, что сейчас переживает и чувствует Ольга, то уж о себе они не забудут позаботиться. Иногда было приятно осознавать, что все они – персонификации, воплощения государств. А это значит, что даже если тебе не помогут из дружеских побуждений, то могут помочь из-за собственной выгоды. На это надеялась Украина и сейчас. Пока она не встанет на ноги, маловероятно, что кто-нибудь будет с ней считаться. Но ведь крымский референдум усилит позиции России, а усиление этого государства никому не надо. Поэтому и будут, и Америка, и Англия, и Германия будут поддерживать её до конца, потому что им это – выгодно. Ну, точнее, им выгодно, чтобы один близкий родственник Оленьки прекратил уже набирать мышечную массу и не лез в международные дела своим недемократическим носом.       Ольга отвлеклась от мыслей, взяв со стола мобильник. Послышались гудки. - Здравствуй, Настя. - Олька? Привет! Как же я рада тебя слышать, ну как дела, как малышка Ниночка?       Они сидели в одном из маленьких ресторанчиков Киева, пили капучино и ели вкуснейшие фруктовые салатики со сливками. Настюха делилась впечатлениями обо всём происходящем, расспрашивала про малышку Ниночку, рассказывала о сыне Стасе и муже Максиме. Показывала фотографии Олеси и очень удивлялась, что у Ольги не нашлось ни одной фотографии своего ребёнка. Разговор всё вертелся вокруг крымского референдума, Настя с широко распахнутыми глазами недоумевала, как вообще можно поддерживать этот дикий референдум, как можно не замечать русской оккупации, когда весь Крым запружен «зелёными человечками». Оказалось, что происходящее может расколоть не только общество, даже семьи. Настюха с радостью и надеждой рассказывала, как хорошо будет, когда все поймут, что «Украина це Европа», и жаловалась на мужа и сына, которые в открытую поддерживают Россию. - Как так вообще можно? Я не понимаю, мы, конечно, стараемся не ругаться по этому поводу, но, Боже мой, если Макс хоть чуточку меня жалеет, то Стас нацепил на дверь комнаты российский флаг и практически со мной не разговаривает! – Украина только хмыкнула, какие же все подростки одинаковые, никакой оригинальности.       За окном была одна сплошная серость: серые грязные машины, одинаковые прохожие, сновали по серым асфальту и тротуарам, по небу неспешно ползали свинцово-серые грозовые облака. К чему-то вспомнились слова Санкт-Петербурга: «настоящий петербуржец различает до тысячи оттенков серого!», сказано было за столом в общей гостиной, в один из предновогодних вечеров без снега, проводимый вместе со всей семьёй. И почему опять вспоминается Россия? - Ты какая-то невесёлая, - капучино был допит, в вазочке из-под салата остались разводы сливок. Ольга улыбнулась и так и ходила весь оставшийся день с улыбкой.       А ведь этот Новый год она встречала одна.