Противостояние

      С того дня, когда над заключенным №625 зверским образом надругался десяток остальных арестантов в столовке, прошло около трех недель. Конечно же, его не оставили помирать в тюремной больничке и отправили со всеми почестями прямиком в ближайшую медсанчасть, приставив к нему одного охранника, который передавал свою смену раз в сутки. Когда парня только доставили в маленькую больницу, он пребывал в тяжелом и почти критическом положении, свалившись как снег на голову главврачу. Тем не менее, медикам удалось вовремя стабилизировать его состояние, устраняя основные телесные повреждения и останавливая кровотечение. Некоторое время Мун не мог вставать с койки, поэтому большую часть дня он просто спал. Врачи редко разговаривали с ним, а если что-то говорили, то только по делу. Их главной задачей было дождаться результатов анализа на ВИЧ, а остальное уже не так важно – заживет, затянется да заклеится. К ним не в первый и не в последний раз поступает такой пострадавший, поэтому они прекрасно знали свое дело. Сам же парень оценивал свое физическое состояние по стобальной шкале примерно на 50 баллов. Сломанные нос и ребро, глубокие порезы и рана на спине, а также разодранная прямая кишка, с которой врачи проводили больше всего различных лечебных манипуляций, по сути, говорили о том, что он еще легко отделался. В принципе, все было вполне терпимо и сносно по сравнению с тем, что с ним произошло до этого. Чон Оп в какой-то степени даже стал привыкать к окружающим его белым стенам. Здесь было тихо и безопасно и не чувствовалось никакой тревоги. Он и думать не хотел о том, что его может ждать по возвращению обратно в тюрьму, и все также мечтал о том, чтобы произошедшее оказалось лишь кошмарным сном.       В свои последние деньки в районной медсанчасти, после того как ему сообщили отрицательный результат на ВИЧ, парень частенько выходил на улицу и прогуливался во дворе под строгим надзором охранника. Он ни с кем не разговаривал и даже не пытался выстроить план побега. Он смирился со своей жестокой судьбой, наконец, приняв и осознав ее тяжелый удар ниже пояса. Когда главврач с его типично хладнокровным лицом сообщил ему о том, что он счастливчик, который умудрился не подцепить самый опасный вирус, то парень и вправду решил, что все не так уж и плохо, как могло показаться на первый взгляд. По крайней мере, он скоро окончательно поправится и станет таким же здоровым, как и прежде. Однако вопрос о его психологической травме оставался открытым. Над этим парню придется работать уже самому без помощи специалистов. Кому из психологов в государственной больнице есть дело до какого-то уголовника? Ему место там, где как раз «лечат» таких «душевнобольных» – за решеткой. Но Муна редко посещали воспоминания о том злосчастном дне. Видимо, память решила сжалиться над ним и всякий раз блокировала мерзкие отрывистые кадры из прошлого, оставляя его в душевном покое. Он наслаждался своим временным уединением с самим собой и размышлял над тем, как стать сильнее, чтобы в дальнейшем избежать подобных крутых поворотов в жизни, ведь теперь он ощутил на собственной шкуре, что игры с судьбой – опасная штука, которая может привести в объятия самой смерти.       Когда Чон Опа выписали, ему дали парочку наставлений о том, что в ближайшее время ему не следует делать тяжелые физические упражнения, а также подвергать себя какой-либо нагрузке. Искренне отблагодарив весь персонал, что возился с ним целый месяц, парень отправился обратно в свою обитель с наручниками на руках и кандалами на ногах под зорким присмотром охраны в фургоне, как и в первый свой день в качестве заключенного. Ему вновь пришлось проходить проверку на наличие запрещенных веществ и предметов у Си Хека, но в этот раз процедура прошла более гладко и без всяких демонстраций, ибо они были один на один. Хотя тюремщик все же отвесил парочку гнусных шуточек насчет рваной задницы Муна. Пожалуй, в этот момент в душе парня и зародилась личная неприязнь к этому человеку. Его работой было следить за порядком, в то время как он даже не скрывает того, что берет взятки и позволяет некоторым отбросам творить все, что им только вздумается. О какой честности и добропорядочности тут идет речь?.. Пожалуй, стоит забыть о существовании таких пустых слов.       Возвращение пропавшего заключенного №625 вызвало небольшой ажиотаж среди остальных зеков. Их интерес к нему явно не поубавился даже после его отсутствия. Время в этом месте словно застыло, и они все еще жили событиями месячной давности. Не было и дня, когда к Муну не приставали с идиотскими напоминаниями о том, что вот этот вот засадил ему в зад, а вот тот выебал в рот, а вот те хотят еще разок повторить. Порой некоторые из них пытались подловить беднягу где-нибудь в душе или даже на прогулке, но ему все-таки удавалось выкрутиться и вовремя убежать туда, где дежурят надсмотрщики. Ежедневные игры в догонялки стали чем-то обыденным для него, поэтому он вполне сумел приспособиться к новому ритму жизни.       Несколько дней он посещал больничку, где ему выдавали пару таблеток, а также проводили общий медосмотр. Док был не шибко многословным человеком, но Чон Оп ему симпатизировал. Им было о чем поговорить, ведь парень все-таки имел медицинское образование и хоть какой-то опыт в работе, пусть и в качестве простого семейного терапевта. Иногда он позволял ему чуточку задержаться у него, чтобы не нарваться на очередные неприятности. Наверное, это был единственный человек, с которым пареньку удалось наладить хоть какой-то контакт. Ни с кем другим он не общался, остальных зеков он обходил стороной и даже ел за отдельным столиком поближе к дежурным, когда время приема пищи подходило к концу, и в столовке было немного народу. На Гробаря он не натыкался, хотя порой замечал его в общей толпе, поэтому тут же испарялся из его поля зрения. Со своим сокамерником он не разговаривал с самого возвращения, да и тот к нему не лез. Порой Муну даже казалось, что он живет совершенно один или сам превратился в невидимку. Ен Нам был очень тихим и, пожалуй, довольно скрытным. Парень редко видел его вне камеры, он вечно куда-то пропадал. Но ему, в общем-то, не было до него никакого дела, как и до остальных, до некоторых пор…       В один из выходных дней, когда родственникам и друзьям арестантов было дозволено навещать их за стенами охраняемого объекта, Си Хек лично посетил шестой блок и огласил номера тех заключенных, к кому пожаловали гости. В этом списке промелькнуло и имя Чон Опа, отчего юноша сначала не поверил своим ушам, но когда затворки камеры щелкнули, и железная решетка отъехала в сторону, он все-таки поверил в услышанное. Прошло уже достаточно немалое количество времени с тех пор, как он попал сюда, и вдруг кто-то все же решил его навестить. Конечно, он мог лишь только гадать, кто бы это мог быть, но парень, несомненно, очень обрадовался такой новости. Кому-то там снаружи он все еще не безразличен, кто-то ждет его с нетерпением, и этот кто-то помнит о нем. Это вселяло надежду в его потускневший живой огонек надежды в отчаявшейся душе.       Несколько счастливчиков покинуло свои камеры, и их повели к вахте, где заблаговременно составили еще один список имен и провели очередной шмон, не оставляя ни одного зека без тщательной проверки. Когда процедура закончилась, тюремщики стали поочередно сопровождать каждого преступника по узкому коридору в сторону помещения для свиданок, где им снимали наручники и пускали на встречу с семьей. У каждого из них было всего десять минут на разговоры, а затем сторож оповещал об окончании визита и уводил осужденных обратно к вахте, где их ждал тот же самый контроль: проносить что-либо с собой на территорию строго запрещалось, и все переданные вещи изымались и отправлялись в помойку. Вскоре пришла очередь и самого Муна, ему освободили скованные руки и открыли тяжелую железную дверь.       Помещение было достаточно маленьким, но чистым и светлым, посередине стоял небольшой столик и два стула, на одном из которых сидела женщина средних лет с шелковым платком на голове. Ее лицо было усеяно возрастными морщинками, а под глазами виднелись припухлые синяки от усталости и недосыпа. Парень, конечно же, сразу узнал ее, хоть она и сильно изменилась – какой сын не узнает родную мать?       — Привет, мам, — первым нарушил неловкое молчание юноша и сел напротив нее, заглядывая родному человеку в глаза с нескрываемой улыбкой. — Спасибо, что пришла… Я думал, что уже и не дождусь тебя.       — Как ты еще смеешь улыбаться?.. — шепотом спросила госпожа Мун, поджав ярко накрашенные губы, пристально глядя на своего ребенка.       — Я улыбаюсь, потому что ты здесь, мам… — Чон Оп понизил свой голос, чувствуя необъяснимое напряжение, исходящее от матери, и взял ее холодную руку в свои ладони. — С тобой все в порядке? Ты неважно выглядишь.       — Еще бы со мной все было в порядке, когда мой сын сидит в тюрьме за такое ужасное преступление. Если бы ты только слышал, что слышу я изо дня в день от других людей… — она сокрушенно покачала головой и прикрыла глаза, убиваясь собственным горем уже в тысячный раз и проклиная себя за то, что все-таки пришла сюда.       — Ты говорила с адвокатом? Ты нашла кого-нибудь? — взволнованно заговорил паренек, крепче сжимая ее хрупкую руку. Самый родной и близкий ему человек был единственным и последним упованием на его возможное спасение из ошибочного заточения, но странное непреодолимое предчувствие подсказывало ему, что он не дождется благих новостей.       — Нет, — коротко и неожиданно громко ответила женщина, отнимая свою руку от теплых ладоней сына. Ее глаза заблестели от образовавшейся тонкой пелены слез, и губы дрогнули от тяжелого вздоха. Она пришла в это место с одной единственной целью, с которой ей было совсем не просто примириться, но иного выхода она для себя и не видела. Ее сердце изнывало от боли уже долгое время и не давало ей спокойно спать по ночам, она слишком устала от этого и уже была на пределе. Госпожа Мун была уже не так молода, чтобы набраться сил, побороть в себе горькое отчаяние и пойти наперекор сложившимся обстоятельствам. Она до безумия любила своего сына, и теперь ей казалось, что эта невообразимая любовь ослепляла ее и заставляла не замечать таких очевидных вещей, в которых более не было никакого сомнения. Она помнит каждое мгновение, проведенное рядом с ним с того самого момента, как он появился на свет: его первую улыбку и слезы, первые слова и шаги, первые достижения и неудачи. Проводя одинокие вечера дома после судебного разбирательства, она все пыталась понять, где же она так сильно ошиблась в его воспитании?.. Где же она за ним не доглядела? В чем же она так сильно провинилась перед Господом, что он ниспослал на нее такое несчастье? К сожалению, она так и не сумела понять, в чем же заключалась ее вина, но, тем не менее, она приняла окончательное решение. Под гнетом нескончаемых упреков и косых взглядов друзей и знакомых она больше не могла нести на себе это бремя. Госпожа Чон поверила в то, что ее сын действительно заслуживал предписанное ему обвинение, и что он обязан заплатить за свои злодеяния по заслугам. Все найденные детективом улики просто горланили об этом, и было глупо ставить под сомнение результаты долгого расследования.       — Почему?.. Мам, я же, правда, не…       — Потому что у меня больше нет сына, — холодно произнесла госпожа Мун, перебив его и не позволяя юноше договорить, подавляя в себе скорбный всхлип, чтобы не дать своему больному от несчастной материнской любви сердцу овладеть ее здравым рассудком и отступить от безнадежной реальности. Собрав всю свою слабую волю в кулак, она одарила его разочарованным взглядом, полным отчуждения и всепоглощающей печали, а потом продолжила: — Я пришла сюда за тем, чтобы попрощаться. Ты должен понести надлежащее наказание за то, что натворил. Я не могла вырастить такого человека. Я помню и знаю совсем другого мальчика, который и мухи бы не обидел за всю свою жизнь. Но тот, кто сидит передо мной сейчас в этой форме, совершенно мне не знаком. Отныне я больше не желаю ничего о тебе знать и слышать, поэтому больше не смей называть меня своей матерью. Мой любимый малыш Чон Оппи умер 16 февраля.       — Неужели и ты не веришь мне?! Как ты можешь?! Я же действительно не делал ничего подобного! Мне бы и в голову не пришло зарабатывать деньги таким грязным способом! — Мун закричал во весь голос от таких жестоких и грубых слов в свой адрес от дорогого ему человека, которому он доверял до самого конца, поэтому, услышав все вышесказанное ею, он просто не желал с этим соглашаться. В него проникла чудовищная обида, которая заставила его подскочить со стула и схватить женщину за плечи. Парень начал трясти ее, ощущая прилив неконтролируемой злобы, разбавляемой удушающим отчаянием, и завопил на всю мощь: — Ты хоть знаешь, что со мной произошло здесь?! Ты знаешь, что тут вытворяют все эти головорезы?! Они убьют меня! И вот тогда ты уже по-настоящему лишишься своего сына! Ты понимаешь это?!       Было заметно то, как еще совсем немного и парень потеряет самообладание и точно накинется на растерявшуюся мать, поэтому сторожила, который все это время был начеку и внимательно следил за их свиданкой, встрепенулся, вызывая по рации подмогу, и подскочил к сорвавшемуся заключенному, оттаскивая его от пострадавшей. Но парень не хотел так просто сдаваться и продолжал орать во все горло, вгоняя обомлевшую женщину в полный шок и ступор:       — Тот, кто по-настоящему виновен, остается безнаказанным, и ты позволяешь ему довольствоваться моей свободой! Ты сама приговорила меня к этому! Ты сама убиваешь своего же сына! Будь вы все прокляты!       Через несколько секунд подоспевшие охранники увели парня, а ошарашенную госпожу Мун выпроводили из отдельного помещения. На вахте провели повторный досмотр, и только спустя несколько минут Чон Оп пришел в себя, когда ему пригрозили, что такое поведение заслуживает отсидки в карцере. Но в его голове все равно до сих пор не укладывался последний инцидент. Он не хотел признавать то, что это был последний раз, когда он увидел собственную мать, которая решила пойти на попятную и вот так легко и просто отказаться от него. Более того, какого черта его дело оказалось столь сложным, что никто не сумел докопаться до элементарной истины? Можно было начать хотя бы с того, что у него всегда было алиби. Он работал не покладая рук с утра до ночи, выезжая по вызову его личных пациентов, с кем он всегда был в хороших отношениях. Дело попахивало крупной подставой, да вот только, кому это было на руку? И кто так сильно возненавидел его, что решил повесить на порядочного гражданина аж целых семь лет колонии строгого режима? Пареньку хотелось, во что бы то ни стало, докопаться до правды, вернуть былую здоровую улыбку на лицо матери и доказать всем, что он далеко не отброс общества и вовсе не заслужил предписанной ему статью.       Сейчас была середина дня, поэтому его отправили прямиком за остальными на задний двор, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом. Снаружи стоял жуткий холод, да и делать там было особо нечего – из-за гололедицы в баскетбол не поиграешь. Оставалось только неприкаянно бродить по затянутой сеткой территории туда-сюда, словно изголодавшийся зверь в клетке, и пялиться вдаль на бескрайнее бугристое поле. Хотя, незначительная зарядка для ног все же помогала слегка остудить пыл и прояснить затуманенные гневом мысли.       Все арестанты разбрелись по кучкам и занимались своими делами: кто-то играл в карты на последнюю пачку сигарет, кто-то втихую передавал заказчикам какие-то свертки, кто-то трепал языком или в шутку махал кулаками. В общем-то, все было достаточно спокойно и обыденно, пока не раздался пронзительный крик, эхом отозвавшийся по всему двору. Это заставило Муна отвлечься от своих бесплодных размышлений и обратить внимание на то, что происходило в нескольких шагах от него.       На земле, кажется, кто-то валялся, а вокруг него скопилась незначительная толпа нарушителей правопорядка во главе со знакомой фигурой светловолосого мужчины, которого было нельзя не узнать. Прищурившись, парень пригляделся получше к тому, кто все еще издавал страдальческие стоны, катаясь по грязному асфальту, и вскоре понял, что и этот кадр ему тоже знаком. Это был Чмырь, который, по всей видимости, только что чем-то не угодил Гробарю, а такое случалось довольно редко, ибо он обычно всегда был безотказным и кротким и старался во всем потакать своему мучителю, дабы не нарываться на его рукоприкладства. Но сегодня, видимо, был исключительный день, когда он пошел против несносного подрывника, чем сильно того огорчил. Мужчина не намеривался так просто оставить его в покое, поэтому схватил страдальца за грудки и приподнял вверх, будто вытряхивая из него остатки затихающих стонов. В этот же момент Чон Оп инстинктивно ринулся к ним навстречу, позабыв о былой трусости, которую он сам перед собой оправдывал, называя ее осторожностью, и мгновенно оказался возле конфликтующей парочки, хватая обессиленного Ен Дже за пояс и вырывая его из лап обозленного недоноска. Темноволосый юноша не успел и глазом моргнуть, как оказался за спиной решительного Муна, который без колебаний заградил его, с неустрашимым видом сжимая пальцы в кулаки, готовый в любой момент постоять за честь двоих сразу.       — Ты случаем ничего не попутал, ушлепок? Совсем яйца растерял? — язвительно прогнусавил Гробарь, по-змеиному сузив глаза и сверяя его свирепым взглядом. Он был готов пойти в атаку и отстоять свое право на обладание личной подстилкой, а заодно поставить выскочку на место.       — Потерять их суждено лишь тебе, — прорычал заключенный, вставая в уверенную боевую стойку. Он совершенно не знал никаких приемов и не имел ни малейшего понятия о том, как завалить этого бунтаря, но адреналин в крови закипал и нещадно лупил его по вискам, поэтому он полагался лишь на свою импровизацию. У него не было никакого опыта в драках, не считая обычных ребяческих потех в школе с целью покрасоваться перед девчонками. Шансы на то, чтобы одержать победу в назревающей разборке, были ничтожно малы, и он понимал это, трезво оценивая ситуацию. Но стоять в стороне и наблюдать за тем, как в очередной раз на его глазах вершится неправедное насилие, уже порядком осточертело. Пусть ему и суждено после этого проваляться в больничке или же в изоляторе, зато он хоть на какое-то время оградит Ю от чужих нападок.       К счастью или же к разочарованию, послышался гулкий звук гудка, оповещающий всех о том, что прогулка закончена. Надзиратели живенько разбрелись по местности, подгоняя зазевавшихся преступников к выходу с площадки, не оставляя без внимания и собравшуюся кучку возле двух протестантов, чье представление обломали на самом интригующем моменте.       — Кажется, сегодня тебе повезло. Но я так просто этого не оставлю, — хмыкнул белобрысый головорез с хищным прищуром и, повинуясь общему строю, направился за остальными в здание шестого блока.       — Не стоило этого делать. Я же говорил тебе, чтобы ты не лез ко мне. Тебе было мало того, что уже произошло? — прокряхтел осунувшийся Ен Дже, еле держась на ногах. Несколько дней непрерывной голодовки худо сказывались на его общем состоянии, но никто этого, конечно же, не замечал.       — Мне все равно, что этот придурок захочет сделать, пошли, — Мун взял Ю под руку, чтобы помочь ему дойти до охраны, дабы те позаботились о нем и направили к доку, но тот вдруг резко отмахнулся от него и вывернулся.       — Оставь меня, позаботься лучше о своей жопе, — упрямый заключенный слегка покачнулся от своих резвых действий, но все же устоял на ногах, и нерасторопно поковылял подальше от удивленного Чон Опа, который, собственно говоря, вообще не понял, почему последовала такая неблагодарная реакция. На разборки и выяснения отношений уже не оставалось времени, поэтому они растворились в общем потоке, следуя к своим камерам.       Поздней ночью произошло то, чего не ожидал никто. Поднялась большая суета среди надзирателей в шестом отсеке, чего ранее обычно не случалось. Каждую ночь оставалось всего двое дежурных, которые следили за порядком в темное время суток, но они зачем-то вызвали остальных и врубили энергосберегающие лампы на втором этаже. Естественно, посторонний шум разбудил многих зеков, и они с любопытством высовывали головы из-за стальных решеток, наблюдая за происходящим. Сегодня уже во второй раз к ним пожаловал начальник, правда, пребывал он в отвратительном настроении. Рядом с ним тащились помощники, которые перли на себе носилки.       Когда по отсеку разнесся слабый визг отворившейся одной единственной камеры, Ен Нам и Чон Оп также слезли с двухъярусной кровати, обращая внимание на снующих туда-сюда дежурных на верхнем этаже. Разглядеть что-либо было довольно-таки сложно, но вскоре послышался взволнованный гомон среди тех осужденных, которым уже удалось понять, что же произошло. До ушей доносились отдельные слова без контекста: «жмурик», «откинулся», «каюк». Свет сразу же отключили. Возле лестницы промелькнуло несколько фигур с фонарями, которые затем спустили вниз чье-то обездвиженное тело с накинутой поверх светлой тканью.       — Можете писать заявление об увольнении, идиоты! Не хватало мне только с моргом теперь разбираться прямо перед отпуском! — неистово возмущался Си Хек, отчитывая сонливых коллег, которые проглядели, точнее продрыхли то, как одному из заключенных удалось без каких-либо помех повеситься в своей камере на самодельном канате из постельного белья, прицепив его к высоко приваренному штырю на стене, который ранее служил подпоркой для старой кровати.       Колонна из шестерых тюремщиков прошествовала мимо неспящей камеры №19, вынося на носилках холодный труп, чьи тонкие очертания лица просвечивали через полупрозрачную накидку. Ен Нам сразу же узнал самоубийцу. Проведя в тюрьме более пяти лет, он знал тут абсолютно каждого. Впрочем, он знал всех в лицо и по личным номерам не только из-за отбытого срока, но и из-за своего маленького бизнеса, который он умело проворачивал в плену четырех стен. Поэтому мужчина как-то разочарованно и удрученно вздохнул и еле слышно промолвил:       — Жалко. Хороший парень был. Забили гады.       — Ты знаешь, кто это?..       — Это Чмырь.       Ястреб запрыгнул на свою койку и отвернулся к стене, вслушиваясь в кропотливое перешептывание соседей, а его сокамерник осел на пол, пытаясь переварить только что услышанную им информацию. По его телу незримым потоком промчались мурашки, вызывая еле приметную нервную дрожь в конечностях. Молодой парень, который, возможно, был чуть старше самого Чон Опа, покончил с собой. Ю Ен Дже был вторым человеком, с которым он заговорил в этом адском пекле. Их первую встречу было сложно назвать дружеской, из-за чего Мун как раз и начал проклинать себя. Если бы он только знал обо всем с самого начала, то ни за что бы так себя с ним не повел. Конечно, он понимал, что не является причиной его кончины, ею является иной человек, но все же он чувствовал, что все-таки мог бы изменить его судьбу или, хотя бы, как-то повлиять на нее, если бы не был столь глуп и наивен с самого начала. Он мог бы помочь ему или хоть как-то защищать от постоянных издевательств и насмешек со стороны, потому что прекрасно понимал, каково быть таким отщепенцем. Но уже было слишком поздно, чтобы что-то изменить. Теперь его больше нет, и столик-изгой будет пустовать в столовке.       Больше всего угнетало и одновременно приводило в ярость то, что всем будет наплевать на какого-то там петушка, который вечно исполнял грязные прихоти самого отвратительного обитателя шестого блока, и никто даже не задумается о том, чтобы расквитаться за его смерть. Никто и не помянет добрым словом. Парень был полностью уверен в том, что Ю был пусть и не хорошим человеком, но, по крайней мере, добрым. Он до сих пор помнит то, как он самоотверженно встал между ним и Гробарем при первой их стычке, которая кончилась весьма поганым образом для них обоих. И Мун вернул ему должок. Вот только это не помогло ему уберечь несчастного бедолагу от отчаянного решения. Страшно представить, что творилось у него в голове и на душе, когда он пришел к выводу, что завязать петлю на шее проще, чем продолжать плыть по течению жизни. На такой поступок требуется немало моральной подготовки, наверное, именно поэтому в последние дни он выглядел столь истощенным и ослабшим. Чон Оп мало что знал о самом Ен Дже, не имел и малейшего понятия, за что того посадили и какой срок был ему отведен. Но все это было не таким уж важным, ему было достаточно того, чтобы увидеть однажды в его глазах беспокойство и элементарную человечность, которая вовсе отсутствовала среди остальных заключенных. Для новичка в этом месте он был чем-то вроде родственной души, хотя они практически и не общались. Порой одного лишь взгляда хватает для того, чтобы знать о том, о чем не всегда обязательно говорить вслух.       Шокирующий эпизод напрочь выбил из юноши остатки сил. Этот день он, пожалуй, предпочел бы замазать черным маркером на глянцевом календаре в своей памяти. Уж слишком много потерь он пережил за одни сутки. Подползая к нижнему ярусу, он забрался на свое место, обняв подушку, и зажмурил глаза, пытаясь абстрагироваться от нахлынувших удушающих эмоций, взывающих к полной апатии и возникшему желанию самому удавиться, и поскорее заснуть. Мун почему-то предчувствовал, что следующий день не будет более радостным и приветливым по отношению к нему. Ему нужно быть готовым ко всему, что ждет его впереди еще долгие семь лет заточения. Пора свыкнуться с тем, что теперь он живет по другим законам, о которых в брошюрках и не пишут.       Лишь едва уловимая молитва низкого голоса за упокой грешника раздавалась в рассосавшейся от бурных обсуждений тишине с верхнего этажа кровати.