Перед рассветом

      Саске вернулся домой раньше обычного. Машина рвалась по асфальту, а он едва держал руль: мысли крутились только вокруг одного — как объяснить всё дома. С Дейдарой можно как-то справиться, он уже видел, как блондин умел глупо реагировать на стресс… но Сакура. Сакура не выдержит такой новости, и этот факт давил на него тяжелее любого руля.       Ещё на лестничной площадке до него донёсся шум: громкие удары, словно кто-то пытался выбить дверь. — Пупс, это уже не смешно! — прозвучал раздражённый голос Дейдары, сопровождаемый стуком кулаков по дереву. — Открой дверь!       Саске быстро подошёл, дёрнул ручку — дверь заперта. Сердце дернуло в груди, когда он услышал, как блондин раздражённо выдохнул: — Она заперлась и не выходит. — Что ты сделал? — нахмурился Учиха, ощущая напряжение во всём теле. — Почему она там? — Из-за Сасори. — Он… — начал было Саске, но Дейдара перебил, слегка покачав головой, и кивнул в сторону телевизора.       Саске медленно обернулся. Экран был ярким пятном в полумраке квартиры. Ведущая спокойно и почти равнодушно рассказывала о задержании крупной группы наркодилеров. Камера показала кадры с места операции: люди в наручниках, полицейские машины с мигалками, вспышки фотокамер. И тут, всего на секунду, мелькнуло знакомое лицо. Сердце Саске пропустило удар. Сасори.       Саске прислонился спиной к косяку и опустил голову. Дейдара стоял рядом, плечом к стене, руки глубоко в карманах. Тишина давила — каждый вдох Саске отдавался глухим эхом. — Дей… — начал он тихо, почти шепотом, — Обито… он тоже был там, с Сасори.       Блондин на мгновение поднял глаза от пола, заметно напрягшись. — Да? Он тоже влип? — он пожал плечами, будто это пустяк. — Ты не знал? — Нет, но ты знал.       Дейдара поморщился. — Я знал, что он где-то рядом. Не более.       Саске поднял голову. Взгляд стал жёстким. — Почему ты молчал? — Потому что это не моя тайна, — резко ответил Дейдара. — И потому что Обито делает, что хочет. Всегда. — Он мой родственник. — И? — Дейдара фыркнул. — Это его когда-то останавливало?       Тишина снова сжалась между ними. Кулаки Саске сжались так сильно, что побелели пальцы. — Почему мне никто ничего не сказал? Ни Сасори, ни ты. Почему я узнал это только сейчас от отца и через новости?       Дейдара выдохнул сквозь зубы и уткнулся затылком в стену. — Честно? Без понятия. Наверное, решили, что так безопаснее. Или боялись, что ты полезешь раньше времени. — Полезу? — глаза Саске вспыхнули. — Я должен был знать. Каждая деталь имеет значение. Обито — мой двоюродный брат. А я даже не знал, что он замешан.       Дейдара тихо хмыкнул, но без привычной насмешки. — Сасори решил иначе. Думаешь, я в восторге? Он вообще редко объясняет, что творит. А Обито… он вообще мастер исчезать. Они думали, что уменьшают риск.       Саске резко опёрся ладонью о косяк, словно удерживая себя. — Для меня это не риск. Это информация, без которой всё может рухнуть. Если в изоляторе что-то пойдёт не так — я должен быть готов.       Дейдара повернул к нему голову, в его взгляде впервые мелькнуло беспокойство. — Ладно, ладно. Ты прав. Я сам не знаю, почему они так сделали. Я знаю, что тебя это злит, но подумай сам, Сасори знал больше, чем говорил.

***

      Сакуре было всего семнадцать, а мир уже оказался для неё слишком большим и пугающе пустым. Ещё недавно у неё был человек, за которого можно было держаться, чьё присутствие делало жизнь понятной и устойчивой. А теперь его не стало. Его просто забрали — без объяснений, без возможности попрощаться, без шанса что-то изменить. Ей сказали лишь одно: теперь ты сама по себе. Выживай.       Слова прозвучали сухо и буднично, словно речь шла о чём-то обыденном. Но для Сакуры они стали приговором. Она осталась одна — слишком юная, слишком растерянная, чтобы справиться с этим одиночеством. Мир вокруг будто потерял краски и смысл, а внутри образовалась тяжёлая, глухая пустота, в которую она постепенно проваливалась.       Сначала она много плакала. Плакала до боли в глазах, до хрипоты, пока слёзы просто не заканчивались. Потом приходил сон — тяжёлый, беспокойный, похожий скорее на забытьё. Она спала сутками, просыпаясь лишь на короткие мгновения, чтобы снова провалиться в темноту. Дни и ночи перестали отличаться друг от друга. Комната стала её единственным миром, замкнутым и неподвижным.       Она почти не вставала с кровати. Даже мысль выйти за дверь казалась непосильной. Иногда организм требовал своего, но она игнорировала это до последнего, будто любое движение требовало слишком много сил. За стенами кто-то жил своей жизнью — она смутно это понимала, но звуки больше не доходили до неё. Стук в дверь растворялся где-то на границе сознания. Чьи-то голоса звучали глухо и далеко, словно из-под воды. Постепенно она перестала слышать не только окружающих — она перестала слышать себя.       В какой-то момент слёзы закончились. Не потому, что стало легче, а потому что внутри больше ничего не осталось. Она просто лежала, неподвижно глядя в потолок, следя за трещинками краски и тенями, которые медленно ползли по стенам. Время потеряло значение. День это был или неделя — Сакура не знала и не пыталась понять. Всё слилось в одно бесконечное «сейчас».       Иногда она всё же поднималась — механически, словно по привычке — чтобы дойти до уборной. В такие моменты квартира казалась пустой и чужой. Однажды, открыв дверь, она заметила у порога стакан воды и тарелку с парой бутербродов. Еда выглядела простой, но запах показался невероятно притягательным. Желудок болезненно сжался, напоминая, как давно она не ела. Она съела всё почти жадно, не задумываясь, кто это оставил — хотя ответ был очевиден.       Она бегло оглядела гостиную. Тишина. Ни Дейдары, ни Саске. Ни голосов, ни шагов. Может, они ушли. Может, случилось что-то ещё. Ей было сложно даже строить предположения — мысли двигались медленно, словно сквозь густой туман. Она не знала, какое сейчас время суток, утро или ночь. Да и разницы уже не ощущала.       Плакать она больше не могла. Чувства притупились, стали далёкими и неясными. Иногда ей казалось, что вода, которую ей оставляли у двери, действует странно — после неё становилось спокойнее, тяжелее думать, легче снова уснуть. Возможно, Дейдара добавлял туда успокоительное. Эта мысль мелькнула и тут же исчезла, не вызвав ни удивления, ни протеста.       За это время она сильно похудела. Футболка Саске еще больше висела на ней, руки казались чужими — слишком тонкими, почти прозрачными. Смотреть на себя было страшно, поэтому она избегала большого зеркала в пол, стоявшего в комнате. Каждый раз проходя мимо, отворачивалась, будто отражение могло подтвердить то, что она боялась увидеть.       Но однажды она поняла, что больше не может просто лежать. Тело, наконец, отдохнуло настолько, что неподвижность начала раздражать. Внутри появилось слабое, почти незаметное желание сделать хоть что-нибудь — умыться, почувствовать воду на коже, убедиться, что она всё ещё существует.       Решив, что квартира, как обычно, пуста, Сакура осторожно вышла из комнаты. Пол под ногами показался холодным, а пространство — непривычно большим после долгого заточения. Она сделала всего несколько шагов в сторону ванной, когда внезапно услышала звук открывающейся двери и чьи-то шаги.       Сердце резко ударило в грудь.       Не раздумывая, она метнулась в сторону и быстро спряталась за диван в гостиной, затаив дыхание, будто её присутствие можно было выдать даже одним движением. — Ну, что ты, кошка, наконец-то, выползла, — проговорил Саске, проходя на кухню. Он и не собирался идти к ней, ведь мог таким действием её только напугать. Сакура слышала, как он поставил чайник разогреваться, но сама старалась не издавать ни звука, с чем её желудок был явно не согласен, он хотел сорваться с места и побежать к Саске на кухню, чтобы перехватить чего-нибудь съедобного, — теперь будешь сидеть за диваном?       Сакура молчала, думая, что теперь делать. Вернуться обратно в комнату и запереться? Или начать, наконец-то, хоть с кем-то разговаривать? — Я сейчас ухожу на работу, поэтому можешь не прятаться, — Саске заливал кипяток в кружку, — еда в холодильнике, поешь. Ванная и гостиная в твоём распоряжение. Если захочешь, вечером можем поговорить. — Как только Учиха скрылся из вида розоволосой, она тут же проскочила в ванную, на всякий случай закрывшись. Спустя еще минут десять, Сакура услышала, как входная дверь закрылась, а затем несколько раз провернулся замок в двери. Она заперта.       Сакура провела день полностью в квартире. Сначала она сидела в гостиной, свернувшись на диване, и наблюдала за медленно меняющимся светом за окнами. День был серым, снег то заканчивался, то снова набегал снежными вихрями. Время растягивалось, словно медленно тающий воск, и каждый звук, даже слабый скрип батареи, казался слишком громким.       Она пыталась заниматься чем-то, чтобы отвлечься. Несколько раз брала книгу с полки — её глаза скользили по строчкам, но смысл ускользал, слова теряли вес и превращались в пустые образы на бумаге. Даже чтение казалось усилием, а мысли всё равно возвращались к Сасори, Дейдаре и к ощущению пустоты в груди.       Позже она перебирала свои вещи в рюкзаке, который так и остался стоять не тронутым в гостиной, проверяя, всё ли на месте. Все вещи были там, но она ощущала их чужими и какими-то тяжёлыми. Сакура надела свою одежду, которую бережно постирали и оставили около её рюкзака, останавливаясь перед зеркалом лишь на мгновение, чтобы увидеть себя. Её отражение казалось странным — худое, бледное, с усталыми глазами, которые не узнавали себя. Каждый взгляд в зеркало был испытанием, и она отворачивалась, стараясь не смотреть.       После небольшого перекуса, оставленного Саске, она занялась кухней: помыла чашки, аккуратно сложила посуду, следя за тем, чтобы ничего не оставалось в беспорядке. Эти мелкие действия, привычные и обыденные, стали для неё якорями, чем-то реальным, что удерживало её от полного растворения в страхе и пустоте.       Время от времени она подходила к окну, рассматривая улицу. Люди проходили мимо, спешили, разговаривали, и казалось, что весь мир жил как будто без неё. Иногда она представляла, как Сасори шел среди них, как он справлялся, как всё это переживал. Мысль о том, что он находится в изоляторе, без возможности двигаться свободно, вызывала резкую боль в груди.       К обеду Сакура снова легла на диван, закрыв глаза. Она позволяла себе краткие моменты отдыха, но сон был поверхностным, тревожным. Каждый шорох за стеной, любой звук из кухни или коридора заставлял её дернуться и прислушаться, проверяя, не пришёл ли кто. В её голове постоянно крутились вопросы: «Что с ним? Что будет дальше?»       В середине дня она решила попробовать ванну. Тёплая вода согревала тело, но не душу. Слёзы текли сами собой, бессильные от боли, но через час она уже сидела на краю ванны, пытаясь собраться, понять, как жить дальше. После ванны она аккуратно убралась, положила полотенца на место и снова вернулась к дивану.       Сакура попыталась поесть, но аппетит был слабым. Она ела медленно, почти машинально, не чувствуя вкуса. Каждый кусок напоминал о том, как мало сил осталось, как сильно всё изменилось за последние дни.       К вечеру она приняла решение: нужно что-то делать, иначе она просто растворится в этом безвременье. Она перебирала в голове варианты: подготовить вещи, подумать о том, как встретиться с Сасори, хотя точной информации не было. Мысли о том, что Саске и Дейдара рядом, немного успокаивали, но не снимали тревогу.       Сакура проводила день, словно в замедленном съёмке, делая маленькие действия, которые поддерживали жизнь в ней: еда, уборка, попытки чтения, наблюдение за улицей. Каждый шаг был усилием, но одновременно — якорем, удерживающим её от полной пустоты. День кончился так же тихо, как и начался, с ощущением, что завтра придётся делать всё заново, только с ещё большей осторожностью.

***

      Саске вернулся домой позже обычного. Он старался закончить дела быстрее — знал, что Сакура наконец начала приходить в себя, - но не получилось. В квартире было тихо. Он прошёл в гостиную и остановился. Сакура спала на диване.       Свет от уличных фонарей мягко падал через окно, размывая контуры комнаты. Телевизор был выключен, кухня убрана — слишком аккуратно, почти непривычно. Саске сразу заметил это. Чашки стояли ровно, полотенце висело сложенным, как он никогда не оставлял. Она пыталась занять себя. Он перевёл взгляд обратно на диван. Сакура лежала, свернувшись почти по-детски, подтянув колени к груди. Плед сполз на пол, волосы рассыпались по подушке бледным пятном.       Слишком худая. Это бросалось в глаза сразу. Рука свисала с дивана, пальцы едва касались пола. Он заметил, как тонко выступали костяшки, как свободно висел рукав футболки. Саске тихо выдохнул. Он не стал включать свет. Несколько секунд просто стоял, прислушиваясь к её дыханию — неглубокому, осторожному, будто даже во сне она боялась занять слишком много пространства.       Половица тихо скрипнула. Сакура едва заметно вздрогнула. Саске замер. Она не проснулась, только глубже уткнулась лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться. Он подошёл ближе. На столике рядом стояла почти пустая кружка и тарелка — она ела. Немного, но ела. Это почему-то сняло часть напряжения, о котором он даже не подозревал.       Саске наклонился, поднял плед и осторожно накрыл её. Она сразу сжалась сильнее, пальцы инстинктивно ухватились за ткань. Тихий вдох. Он собирался уйти — оставить её здесь, не тревожить, но остановился. Диван был узким. Шея у неё уже неудобно изогнулась, и он знал, что утром она проснётся с болью. Несколько секунд он колебался. Потом принял решение. — …Сакура, — тихо позвал он, почти шёпотом. Никакой реакции. Он осторожно коснулся её плеча. Она вздрогнула сильнее, дыхание сбилось, но глаза не открылись. Лишь тихий, бессвязный звук сорвался с губ — остаток сна или тревоги. Саске убрал руку. — Спи, — едва слышно сказал он скорее себе.       Он аккуратно просунул одну руку под её спину, вторую — под колени. Она оказалась лёгкой. Слишком лёгкой. На мгновение он замер, словно проверяя, не проснулась ли она. Но Сакура только тихо выдохнула и инстинктивно прижалась ближе, уткнувшись лбом в его плечо. Это движение было полностью бессознательным. Саске напрягся. Он медленно выпрямился, стараясь двигаться плавно, чтобы не разбудить её. Шаги были почти бесшумными — привычка, отточенная годами.       Коридор казался длиннее обычного. Её дыхание согревало ткань рубашки. Иногда она едва заметно хмурилась, пальцы сжимались на его рукаве, будто проверяя, что он не исчезнет. Он открыл дверь комнаты плечом. Полумрак встретил их тишиной. Саске осторожно опустил её на кровать, придерживая голову. Она тихо пошевелилась, нахмурилась, но не проснулась. Он хотел отойти, но её пальцы всё ещё держали ткань его рукава. Слабая хватка — почти детская. Саске остановился. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом аккуратно высвободил руку, медленно, чтобы не разбудить. Она недовольно вздохнула, повернулась на бок и подтянула одеяло к подбородку. Саске выключил свет и уже у двери остановился, бросив последний взгляд назад. Её дыхание стало ровнее. Только тогда он тихо закрыл дверь. В квартире снова воцарилась тишина.