И темные знают...

- Опасно и глупо. И чересчур наивно, даже для феи, - Гриффин смотрит недовольно, крылья ее тонкого носа возмущенно подрагивают. – Похоже, что ваш разум окончательно помутился, если вы предлагаете нечто подобное. Фарагонда, опустив подбородок на сцепленные в замок пальцы, спокойно отвечает: - Нет ничего глупого в том, чтобы дать человеку шанс исправиться. Разумеется, это сопряжено с некоторым риском, но в случае необходимости все вместе мы сможем защититься от любой опасности, в том числе и от Валтора. Гриффин раздраженно взмахивает рукой, будто бы отметая в стороны чужие доводы; за окном директорского кабинета в Облачной Башне с треском вспыхивает молния, и в ее мимолетном свете усмешка на лице старой ведьмы кажется еще более зловещей. - У этого шага будут последствия. Попомните мои слова, Фарагонда, вы глубоко пожалеете о своей доброте, - хмыкнув, Гриффин презрительно добавляет: − Не беспокойтесь, я не пропущу этот цирк, − хочу взглянуть на выражение вашего лица, когда вы поймете, насколько ошибаетесь. И вот еще что. Мы обе знаем, Фарагонда, эта тварь – кто угодно, только не человек. С шипением овал проекционного портала захлопывается, и глава Алфеи остается предоставленной самой себе. Вздохнув, Фарагонда стаскивает очки с носа и, откинувшись в кресле, потирает виски. Разговаривать с Гриффин всегда было нелегко, но сегодня – тяжело вдвойне. Возможно, потому что прошлое, которое ведьма так старательно оставляла позади, внезапно и громко дало о себе знать, угрожая разрушить ее тщательно выстроенную жизнь. Фарагонда хмурится – отчасти она понимает Гриффин, хотя сама она, в отличие от той, никогда не гнала прошлое прочь, напротив, неизменно возвращалась к нему снова и снова, с упорством держась даже за те воспоминания, которые с течением времени начали тускнеть и ускользать из памяти. Иногда ей не удавалось сдержать себя, и перед глазами проносилось многое из того, что могло бы быть, если… Если бы она принимала другие решения, следовала бы не гласу разума, но зову сердца, если бы поставила свои чувства превыше безопасности миров. Фарагонда легко поднимается из кресла – есть еще порох в пороховницах – и подходит к массивному шкафу из светлого дуба, пробегает пальцами по корешкам книг и достает одну, маленькую и старую, в потертом кожаном переплете, единственную среди всех рассказывающую не о волшебстве. Перечитанная сотни раз, она лежит в ладони привычно, идеально, и только усилие мысли требуется, чтобы открылась последняя страница: - «И звезды мглу прорвут, когда я устремлюсь к тебе, Ведь никогда не поздно утраченное вернуть», - слабая улыбка освещает морщинистое лицо Фарагонды, делая его моложе, возрождая блестящую синеву глаз. Давным-давно это были любимые ее строки в этом сборнике стихотворений. Она и сейчас иногда зачитывает слова наизусть, пусть даже для нее самой слишком поздно возвращать былое. Поздно – для нее. Но не для кое-кого другого. Фарагонда закрывает книгу и поворачивается к раскрытому окну, устремив взгляд на крошечные фигурки юных фей, беззаботно веселящихся внизу. Наступило время отбросить пустые мечты о том, что могло бы быть, думается ей. Наконец, пришел тот момент, когда она сможет исправить ту злосчастную, ненавистную ошибку прошлого. Когда коммуникатор на рабочем столе пищит, возвещая о входящем вызове из Светлого Камня, Фарагонда глубоко вдыхает и решительно поджимает губы. Теперь, спустя семнадцать лет, она уверена, что поступает правильно.

***

Сколько он себя помнил, ему был неприятен дождь, его раздражали мерзкие тучи, застилающие горизонт, и вода, стекающая за воротник рубашки. Множество раз он проклинал родную планету, на которой господствовали ливни и грозы, за то, что солнце, чьи живительные жаркие лучи придавали ему сил, редко гостило в этом заброшенном уголке магического измерения. День его шестнадцатилетия не отличался от других. Проснувшись, через нависшие над ним еловые ветви он в очередной раз увидел подернутое пеленой темно-сизое небо и поморщился от досады, но спустя мгновение, осознав, какое чувство пробудило его, он позволил губам расползтись в довольной ухмылке. Горячо любимые им матушки, открыв в лесу портал, вновь ненадолго покинули планету, должно быть, по срочному заданию от Лорда Даркара. Ухмылка на его лице стала шире, когда он представил, в какой ярости отбыли старушки, так и не сумев перед уходом до него дозваться. Но более всего он радовался открывшимся возможностям. Всю дальнейшую дорогу до пещер, служившим им убежищем, его переполняли возбуждение и азарт, и если бы не контроль, которому он научился в первые же годы своей жизни, крылья давным-давно взрезали бы кожу на спине и понесли бы его к подножию горы. Однако он знал, как опасно было давать волю демону внутри него, и добирался быстрым бегом, лишь иногда тратя крупицы сил на магию полета – он хотел быть уверенным, что, вернувшись, матушки не застанут его на этой убогой планете. Прекрасно осознавая, насколько велик будет их гнев, когда они обнаружат его побег, он взял все, что могло бы пригодиться: от старинных драгоценностей (из сентиментальности хранимых Тармой) до личных гримуаров Белладонны, которые она прятала в укромном месте, найденном им пару лет назад. На сборы ушло не больше получаса, и он должен был бы немедленно устремиться к порталу, но вместо этого ноги сами понесли его в дальние пещеры, обустроенные ведьмами для занятий колдовством. Он прошел мимо заваленных фолиантами, котлами и травами каменных столов, обезвредил сторожевые заклятия и приблизился к одиноко вырастающему из земли сталагмиту. Огромный, в два медвежьих роста, сияющий пронзительным желтоватым светом, он притягивал взгляд. Прижав к нему ладони, нетрудно было почувствовать, как потоки волшебства пульсировали в нем. Именно сталагмит был проходом в последний, самый тщательно скрываемый матушками тайник. Он знал, что за исключением него самого, для старух не существовало ничего ценнее содержимого этого тайника, и прекрасно понимал, почему рядом с ним его сердце замедляло ритм – пропускало удар, подстраиваясь под другое, более сильное сердце. Это совсем не пугало его, наоборот, манило со страшной силой. И когда он шагнул внутрь легко поддавшегося сталагмита, то не чувствовал ничего, кроме твердой решимости. Стиснув зубы, он рухнул в абсолютную тьму тайника… … и вдохнул промозглый затхлый воздух. Он моргнул, привыкая к темноте, но не успел подняться с колен, как раздался скрежет металла о металл, и его придавило к ледяной земле что-то небольшое и неимоверно мощное. Он услышал хруст собственных костей, но вместо того, чтобы ударить магией в ответ, лишь вскинул руку – весьма своевременно, потому что через долю секунды в запястье вонзились острые зубы, пытаясь добраться до его горла. Судорожно вдохнув, он вопреки разуму и кричащим инстинктам заставил себя не двигаться, несмотря на то, что из истерзанной плоти на его лицо медленно текла кровь. Он лишь неотрывно смотрел в горящие алым глаза напротив, удерживая чужой взгляд. Постепенно, по мере замедления его сердцебиения, глухое рычание затихло, и худой, нескладный подросток, обладающий силой десятерых мужчин, отодвинулся от него, зазвенев цепями. И тогда он, Валтор, тихонько хмыкнул и, слизнув капли крови с губ, сказал: - Ну, здравствуй, младший брат. - Эй, Валтор, ты спишь? - Спал до того, как ты меня разбудила, - равнодушно отвечает Валтор, поднимаясь и стряхивая с себя остатки сна. Он проводит ладонью по спутанным волосам, приводя их в порядок, и пытается выкинуть из головы самовольно всплывшие из глубин подсознания воспоминания − ему и на Омеге хватило раздумий о прошлом. - О, прости, - странно, но в негромком голосе Сторми неподдельное сожаление. – А что тебе снилось? Ты улыбался, - впрочем, сожаление ведьмы тотчас же сменяется любопытством и легкой насмешкой, что моментально вызывает у него раздражение. Однако Валтор не выплескивает резко вспыхнувший гнев на несносную девчонку, только пожимает плечом, иронично улыбаясь уголком рта: - И темным иногда снятся хорошие сны.