Провальная стратегия равнодушия

Глава 1.

Впереди идет человек. Сейчас темно, промозгло и сыро. Мне некуда торопиться, вернее, можно, конечно, и поторопиться, но я решил плюнуть на весь этот дурацкий сон, раз уж на то пошло… К черту работу. Подумаешь, пропизжу один день. И вот я иду по такой непривычно пустой линии Васильевского острова, мокрый асфальт приятно поблескивает лужицами, мне холодно, но идти быстрее, чтоб согреться, западло. Как же приятно ощущать себя таким неприкаянным, одиноким, и… свободным, что ли. Один во всем свете. Какое дивное чувство. Нет, я все-таки обожаю одиночество. Если бы мне пришлось теперь, вот сейчас, выбирать, я бы выбрал полнейшее одиночество. Да… Но, между тем, что меня так раздражает? Шаги. Ужасно неловкие, неуклюжие шаги впереди плетущегося человека. Да кто он такой?! Я ускоряюсь и подбираюсь ближе: бухой, одет убого, но не бомж. Ну и штормит же его. А это еще что? Ну вот, приехали: опирается о дом плечом и пытается закурить. Гиблое дело. Может, подсобить? Я подхожу к нему сбоку и предлагаю помощь. Абсолютно невменяем. Удивительно еще, откуда берется желание закуривать? Откуда берется это упорное желание идти вперед? Я протягиваю зажигалку, ему с четвертой попытки удается попасть сигаретой в мое пламя, он затягивается, потом вдруг понимает голову и смотрит на меня. В окне второго этажа горит свет, и какие-то отблески этого света долетают до того места, где мы с ним сейчас остановились. Его лицо, как нарочно, оказывается освещенным, когда человек обращает его ко мне. Я вздрагиваю. Нет, не от того, что он стар и морщинист, что у него нет зубов и ужасная обвисшая кожа делает его в этом освещении похожим на безобразного колдуна. Не от того, что он избит и покрыт гематомами, кровоточащими ранами и ссадинами, или глаза заплыли и нос свернут на бок. Нет, нет и нет. Я вздрагиваю от того, что он восхитительно красив. Ему не больше двадцати пяти, черные, по-модному остриженные волосы, лицо с впалыми щеками, небольшим, прямым и ровным носом, чудными, чуть прищуренными, глазами и аккуратным ртом, из которого торчит едва начавшая тлеть сигарета. Его плавно изогнутые темные брови немножко приподняты, он с тупым интересом задерживает на мне взгляд. Убежден, этот мутный взор не в состоянии сейчас сконцентрироваться на чем-либо надолго, а тем более донести воспринятую информацию до мозга. Пораженный его лицом, я шарахаюсь в сторону, а он снова опускает голову и трогается в путь. Когда я догоняю, он уже успевает сделать пару затяжек, и они явно не идут на пользу — его выворачивает наизнанку (нет, слава Богу, не на меня). — Тебе еще далеко? Может, проводить? — предлагаю я и тут же жалею об этом — на что он мне сдался, спрашивается. — До метро. Мне бы только до метро, а там… — отвечает он, снова резанув по мне своим вызывающе прекрасным лицом. — Эй, старик, метро еще закрыто. Сейчас только около трех, рано. Он бормочет, что подождет, и тут же приводит этот план в исполнение — садится на землю и кладет руки на поднятые к лицу колени. Потом теряет равновесие и чуть не заваливается на бок, ему мешает упасть только подставленная мной нога. Мы с ним находимся в десяти метрах от моей парадной. Появляется нелепая мысль сделать хоть одно доброе дело за всю жизнь. — Ты можешь переночевать у меня. Я живу в следующем доме. Он позволяет поднять его и поставить на ноги, потом следует за мной. Меня немного смущает его какое-то странно покорное, молчаливое согласие. Я предпочитаю списать эту странность на то, что парень бухой, и не заморачиваюсь. Как назло, лифт не работает, и мы поднимаемся пешком по широким низким ступенькам темной лестницы. Я пару раз подхватываю этого пьяного ублюдка сзади, чтобы он не навернулся, так как подъем дается ему нелегко, а живу я на верхнем этаже.

***

Через минуту мы в моей квартире. Я показываю на диван, где ему можно расположиться, и иду на кухню за бутылкой воды. Когда возвращаюсь, офигеваю. Он стоит посреди комнаты в спущенных джинсах и, вижу, уже собирается снять белье. «Что это он задумал?! Еще не хватало мне, как поганому педику, сейчас переспать с этим… (черт, язык не поворачивается назвать его «урод», он реально ослепляет) с этим бродягой. Ненавижу педиков, мать их.» — Эй, эй, эй! Притормози, разогнался, — касаюсь я его рукава. — Я не собираюсь с тобой трахаться, я не гей. Он задерживает руки на резинке своих трусов и поднимает на меня непонимающий взгляд. — Ладно, — невозмутимо отвечает он через несколько секунд, с трудом осмыслив мою реплику. Потом небрежно возвращает на прежнее место спавшие с ног джинсы и, держась за стену рукой, кое-как добирается до дивана. «Видимо, он думал, что я его снял. Дела. Не знал, что это так происходит. Ну что ж, теперь буду знать!» Смотрю, как он приземляется на мой диван и опускает черноволосую, наполовину коротко-остриженную голову на подушку. Даже с закрытыми глазами его лицо не теряет своей офигительности. Я просто в ярости на себя за то, что не могу отвести взгляд от его физиономии. Стою и пялюсь, как он спит, черт бы побрал мою художественную натуру, дико восприимчивую к красоте! Проходит минут пять, прежде чем я заставляю себя пойти в спальню и расправить кровать. Я включаю настольную лампу, открываю нараспашку окно и задергиваю шторы. Несмотря на то, что все готово для погружения в спокойный и здоровый сон, мне почему-то противно даже коснуться постели, и я подсаживаюсь вместо этого к ноутбуку, который держу обыкновенно тут же, в спальне, на письменном столе.

Глава 2.

Я стал просматривать новости за прошедший день и очень увлекся напоследок какой-то длиннющей статьей в The New York Times. Вдруг слышу: он тыкается по комнатам, ищет туалет. Глянул на время. Шесть. Оказывается, уже три часа торчу возле компа. Каким образом, спрашивается, я продинамил столько времени? А вообще-то, ничего удивительного, за компом всегда так… Мои размышления прерывает он. Подходит ко мне и сипловато, спросонья, спрашивает: — Почему не спишь? Я сдуру, не подумавши, поворачиваюсь к нему и встречаюсь с парнем взглядом. Да, признаюсь, не был я готов к такому потрясению. Черт возьми, да у меня крышу сносит от его лица! О, Боже, неужели он считает свой участливый вопрос уместным? Может, даже считает его милым и добрым? Да меня же сейчас стошнит. Это первое. Второе: с хуя ли мне отвечать на его дурацкий вопрос, когда и сам не знаю на него ответ, когда и сам удивлен своей дурной бессонницей! Я смерил его снисходительным взглядом и чуток помедлил, прежде чем заговорить. — Так ты гей? — игнорируя его вопрос, грубо обращаюсь к парню. — Нет, бисексуал, — неохотно бросает он, и его изящные черные брови слегка сдвигаются. — Ты этим зарабатываешь на жизнь — даешь себя трахать всем подряд? — насмешливо спрашиваю я. Он как будто слегка смущается, переводит взгляд на стену. Молчит. — Значит, ты и отсасывать умеешь? — гну свою линию. Обожаю смущать людей и смотреть на их реакцию. — Я обычно дрочу по утрам… (это действительно так, я не вру ему), но раз такое дело… Сколько возьмешь за отсос? Снова молчание. Ну что за обидчивый хастлер такой! Горе ты мое. Вдруг он опускается на колени, поворачивает кресло, в котором я сижу, к себе и расстегивает мне молнию на брюках. Я холодею…

***

Он и правда умеет делать это. Злюсь на себя, что кончил так быстро. Как бы он чего там себе не возомнил. Надо развеять его ложные предположения, если таковые возникли. — Дерьмово ты минет делаешь, — недовольно бросаю я. Резко встаю, иду к своей толстовке, что валяется в прихожей. Достаю из кармана бумажник. Он появляется рядом, взгляд опущен в пол, уже напялил свою неприглядную затасканную ветровку. Мне приходится пересиливать себя, чтобы не пялиться на его рот. Вчера бесцветные, сухие губы стали сейчас яркими и влажными. Неужели эти слегка припухлые, нежные губы только что… Черт! Пусть уже сваливает поскорее, что ли! — Штуки хватит? Он только кашлянул в знак согласия. Так по-юношески кашлянул, без намека на ту грохочущую слизь, которую я ненавижу у курильщиков и больных. Его кашель был, если так можно выразиться, легким и свежим. Мне понравилось. Но я и вида не подал, разумеется. — Чтоб ты знал: ненавижу педиков, если бы ты предупредил, что ты — один из них, не стал с тобой связываться. Понял? Я нарочно забываю, что он «би», чтобы задеть его. Он не роняет ни слова. Застыл на месте, ждет, когда я перестану нести эту чушь. Руки в карманах, стоит на прямых, слегка расставленных ногах, готовый удрать, как только представится такая возможность. Я кладу штуку на столик и покидаю прихожую, не хочу видеть, как он уходит.

Глава 3.

А день сегодня такой, что хоть вешайся. Я сидел на работе до тех пор, пока не остался в офисе один. Но и после этого я побыл там еще немного. Мне не хотелось выходить на улицу и брести через всю парковку к своей машине, потом ехать по серому городу, и чувствовать, что вот-вот на тебя упадет это кошмарное тяжелое небо. Я хотел завалиться спать уже в половину десятого, так мне был невыносим этот вечер. Даже в фэйсе общаться не было желания. Тут-то и пришел он. Внутри все так и подпрыгивает, когда открываю дверь. Стою на пороге, молчу и презрительно осматриваю его. Дать ему пройти внутрь не спешу. — Пустишь переночевать? — тихо спрашивает он. Все в той же помятой одежде, на рукавах — пятна высохшей грязи, джинсы растянуты до неприличия, с отвисшими коленками и задницей, стоптанные кеды покрыты слоем уличной пыли. Но даже в этом мерзком виде он прекрасен. Прекрасен настолько, насколько только может быть прекрасен молодой парень — вот вам мое мнение. — Говорил же, что педиков не выношу, — не трогаюсь я с места. — Думаешь, сдержаться не сможешь? Я-то уж точно тебя не изнасилую, — довольно-таки дерзко продолжает он. И печально добавляет: — Мне некуда сегодня идти, совсем.

***

Слабак, слабак! Ну почему мне не хватает духа выставить его? Ладно, он у меня еще получит за свою наглость. — Если бы было теплее, не стал тебя напрягать, — оправдывается он, сбрасывая со своих широких плеч поношенную ветровку. — Как тебя зовут? Поворачивается ко мне и выжидающе смотрит, его взгляд кристально чист, не то, что ночью. Так мы знакомимся, узнаю, что он Юра. Но я не даю себя расположить, не выйдет. «Лучше приготовь всю свою дерзость, если собираешься остаться здесь, запасись ей получше», — советую я ему мысленно. — Чем ты еще занимаешься, ну, кроме ебли? — спрашиваю, когда мы с ним проходим в комнату. — Я — музыкант. Да уж, ясно, что хуй пинает. Сратый музыкант. Бренчит на гитаре, и мнит себя звездой рок-н-ролла. Здесь, в Питере, таких отморозков тьма. — Ну, и где же твоя гитара? Тут я нагло хохочу, сам не знаю, зачем. — Гитары нет, да и желания играть на ней — тоже. Я пианист, — холодно замечает он. — О да, конечно, на пианино же трахаться удобнее, — гадко улыбаюсь я. «Ну и шуточки у меня, просто — предел тупости». Вижу, он психует, но не то, чтобы очень. Идти ему сегодня больше все равно, как он уверяет, некуда. О, как бы я хотел послушать его игру! Кажется, все бы отдал. Интересно, какое у него при игре выражение лица? Какую музыку он любит? Насколько хорошо владеет инструментом? У меня в голове застревает идея-фикс: во что бы то ни стало раздобыть для него пианино и послушать парня. Остаток вечера я курю на балконе и делаю вид, что пишу в блоге, на самом деле я все не могу прийти в себя от полученной несколько часов назад информации (почему я так этим загрузился, объясню дальше). Потом, уже около одиннадцати, до меня вдруг доходит, что я знаю одно такое место, где есть круглосуточный доступ к вроде бы функционирующему клавишному инструменту. Вытаскиваю его, уже успевшего заснуть, из постели, говорю, чтоб составил мне компанию: типа мне вдруг вздумалось напиться. Знаю, как жестоко поступаю, что выдумываю такую эгоистическую причину, но делать нечего.

Глава 4.

Его даже упрашивать не пришлось. Как только увидел рояль (это был именно он, а не какая-нибудь раздолбанная «пианина»), а возле рояля пустующую банкетку, тут же рванул к нему. Я сел за дальний столик, для приличия сделал заказ и стал медленно умирать. Дело в том, что мой отец — пианист. Мать ненавидела его за это, а я обожал. Она ушла от отца, когда мне было семь, отдала в спортивную секцию… Но сейчас не об этом. Юра играет так, что я едва сдерживаю слезы. Этот человек — виртуоз, гениальный музыкант, каких мне еще не доводилось слышать. Звуки, которые он извлекает из инструмента, приковывают меня к стулу, и я сижу, боясь пошевелиться, сам не знаю, почему. Первые пять-десять минут на меня льются приятные сладкие потоки, окутывающие с головы до ног неизъяснимой безмятежностью и каким-то строгим, не по-земному величественным покоем. Я улавливаю складывающуюся из чистых и звонких аккордов мелодию, которая возникает от волшебства бегло-нежных прикосновений Юриных пальцев к клавишам. Похоже на то, как если бы какие-то шустрые беспечные духи затеяли игру в догонялки, однако даже в их чистом смехе сквозила бы прохлада, не позволяющая спутать их с простыми смертными. Меня как будто тоже приподнимает над землей, и я парю в воздухе, ощущая в теле легкость и небольшую немоту. Чудесное состояние, дурманящее и освежающее одновременно. Но длится оно недолго. На исходе примерно десятой минуты меня безжалостно швыряет обратно на землю. Милая мелодия исчезает без следа, растворяясь в хаотичном хлопанье дверей, бесцеремонном топоте спешащих ног и, наконец, в криках отчаяния — всё это слышится мне сейчас в звуках фортепиано. Юра больше не нежничает, а, нервно вздрагивая, резко и с силой опускает тонкие пальцы на ни в чем неповинные клавиши рояля. Внутри меня все дрожит от смеси восторга и боли, ведь я вдруг осознаю, что безусловное счастье недосягаемо ни для кого: ни для людей, ни для духов, будь они хоть тысячу раз бесстрастными и незапятнанными разными черными мыслями и делами. Да кому оно вообще нужно, это безусловное счастье?! Будоражащие кровь созвучия и аккорды, которые сначала шокировали, постепенно настраивают меня на свой нестройный лад, и вторая часть произведения теперь кажется еще лучше первой. Я не знаю, как выразить свои чувства и как можно назвать все происходящее, но я точно знаю чего я хочу. Я хочу, чтобы эта музыка никогда не заканчивалась. Когда Юра окончательно выдыхается, протарабанив два каких-то неизвестных мне фортепианных концерта, и идет в туалет, я, как придурок, со всех ног несусь следом. Воспользовавшись толчком и дав ему сделать то же самое, я подхожу к нему и пытаюсь обнять. Да, обнять, это не опечатка. Почему обнять, не знаю, просто хочется, и все. Он не дается, а в шоке убегает, выпивает залпом полбутылки коньяка с моего столика и снова садится за рояль. Он пьян, он устал, он очень хочет спать. Но играет так, что даже суматошная девочка-официантка подходит посмотреть, кто же этот нахальный буян, который наделал столько шума. Кроме нас с Юрой в зале еще несколько посетителей. Старик, без особого энтузиазма читающий газету. Женщина за сорок, покинутая, очевидно, разошедшейся компанией — за сдвоенным столом, где она сидит, еще не успели (да, честно говоря, и не думали даже) убрать остатки банкета. Парочка малолеток, зажавшихся в углу и занятых просмотром видео в планшете. Этим четверым, кажется, на музыку плевать. Хоть никто здесь не стал бы протестовать против курения, я выхожу на улицу — чтобы освежиться. Когда возвращаюсь, он уже перестал. Выжатый, как последний лимон добросовестного бармена, он сидит, сгорбившись и низко опустив голову, на скамейке пианиста. Он не в силах пошевелиться. Рядом стоит та самая одинокая женщина, склонилась над ним и что-то спрашивает. Первая моя мысль: «Благодарит за игру» (видите, до чего я еще все-таки наивный дуралей!). Я усаживаюсь за свой удаленный ото всех столик и слежу за развитием событий. Лучше бы я сразу ушел. То, что происходит дальше, вполне предсказуемо, но уж очень противно. Она наливает ему из своей бутылки, потом начинает лапать. Еще минута, и они уже сосутся. Кисти ее рук, с проступающими на них венами (руки, как известно, первое, что выдает возраст женщины), то и дело прикасаются к его худому лицу. Целуя, она придерживает его голову. Поражаюсь своей выдержке, хотя и никогда, в принципе, не жаловался на ее отсутствие. Но тут — даже руку бы себе пожал за стойкость. Я с предельно отсутствующим видом остаюсь сидеть за столиком и потихоньку отхлебывать из бокала до тех самых пор, пока не приезжает вызванное женщиной такси и эта сука не забирает Юру с собой. Он даже не вспоминает обо мне. Он ни о чем и ни о ком уже не может сейчас помнить, мать его.

Глава 5.

Проходит неделя, к концу которой я уже почти перестаю думать о нем. В понедельник, когда возвращаюсь вечером домой, в начале седьмого, он снова появляется. Ждет меня возле подъезда, как бездомная дворняжка. Вот кусок дерьма! — Хочешь сходить на концерт? — спрашивает, поднимая свой невыносимый для меня взгляд, когда я подхожу. — Я сегодня играю в Малом зале филармонии. «Неужели этот бродяга выступает на сцене? О, Господи, да я все, что угодно, сделаю, только бы попасть на его концерт». — С чего ты взял, что мне интересно, где ты там сегодня играешь? Меня и самого иногда пробирает, когда сказану что-нибудь вот таким резким, отчужденным тоном, как сейчас. Каждое слово так и звенит, падая на землю, отчетливое и беспощадно колкое. — Это будет сборный концерт. Я буду играть Шопена. Пошли, не пожалеешь, — начинает уговаривать он, ничуть не смутившись моим ответом. «Не смей меня уговаривать! Я же не выдержу и соглашусь». — Это что еще за развод? Зачем тебе это? — Я хочу, чтоб ты там был. Я усмехаюсь. Потом делаю шаг в сторону входной двери. — Брось свои гейские штуки, они на меня не действуют, — говорю ему и уже собираюсь двинуть домой. Юра пугается, что я сейчас слиняю, и спешит заявить: — Если не пойдешь, я тоже не пойду. — Так ты же играешь, — с неохотой напоминаю я, остановившись на полдороги к парадной. — Пофиг, — роняет он, так серьезно и равнодушно. Меня правда начинает немного бесить его нытье: — Детский сад… Что за шантаж такой? — Во-первых, осталось сорок семь минут до начала. Во-вторых, я неделю не мылся, от меня воняет. В-третьих, мой фрак хранится в квартире сестры, а я не появлялся там уже три месяца, она меня просто убьет, когда увидит… — Ну ты и лузер, — с досадой вырывается у меня. — Помыться-то сам сможешь?

***

Мы поднимаемся ко мне, Юра принимает душ, потом я мчусь по городу на своем Chevrolet Malibu так, что чуть не сбиваю пару каких-то долбаебов, зазевавшихся на пешеходке. Пока едем он рассказывает, что полгода назад бросил аспирантуру, поэтому в консерваторской общаге жить больше не может (да он и раньше в ней не жил, но выживал), а в городе у него из родственников — только сестра. Вот она и согласилась, что поживет у нее, пока не найдет работу. — Давай быстрей, — прошу я, когда торможу возле нужного Юре дома и в сотый раз роняю взгляд на часы, черт бы меня побрал за это. — Ты пойдешь со мной, — бросает он, — иначе живым мне не вернуться. Правильно он боялся: даже несмотря на мое присутствие, получает от сестры по полной. С порога эта истеричная женщина интересуется, устроился ли он на работу и где он сейчас живет. Когда выясняется причина его визита, накидывается на него с наездами: почему он так долго не пользовался фраком? Он что, за три месяца ни разу нигде не выступил? Юра все время молчит. В продолжение тех десяти минут, что мы находимся в этой двухкомнатной, не очень уютной из-за отсутствия хоть сколько-нибудь сносного ремонта, квартире, вокруг нас носятся двое его племянников. Мальчик двух-трех лет и девочка пяти-шести. Пахнет готовящимся ужином. В прихожей висят мужские вещи, значит, эта истеричка замужем. Она так расходится, что просто придушил бы ее. Теперь понятно, почему он предпочитает быть шлюхой, но только не приходить сюда снова (честно говоря, спать ему здесь тоже не особо есть где — этому семейству и самому еле хватает места в двух комнатах).

***

Помогаю ему одеваться в гримерке. Он снимает свою повседневную одежду — всю, даже трусы — и надевает костюм и рубашку. Во фраке Юра выглядит так, словно фрак и выдуман-то был специально для него. А фрак у него, надо заметить, то, что надо. Сшит по всем канонам. Замечательная ослепительно-черная матовая ткань, чудный, по фигуре покрой (сложен парень, как я успел заметить еще в ночь нашей первой встречи, безупречно). Плюс к фраку — четкие черные ботинки из лаковой кожи, все в шикарных бликах. Над рубашкой и бабочкой постаралась, видимо, сестра, они белоснежные. Бабочка, воротничок, манжеты: все накрахмалено и безукоризненно ровно отглажено. Я поражен контрастом его нынешнего облика с тем, прежним. Безо всякого промежуточного этапа становления этот человек одним махом, прямо на моих глазах, из отброса превратился в образец светской галантности. До семи часов остается четыре минуты. Его выступление первое по списку. Он подходит к зеркалу и одобрительно улыбается. Потом берет расческу, достает из своего дырявого рюкзака баночку с воском. Остался еще один штрих. Он быстро и довольно ловко делает косой пробор и приглаживает волосы воском. Креативная длинная челка исчезает, зачесанная в сторону. — Ты лучше иди в зал, а потом встретимся у выхода, — говорит он мне, и я замечаю, как подрагивает его голос. Контрамарка, врученная им, позволяет занять любое свободное место, я сажусь в третьем ряду.

***

Как только Юра уходит со сцены, быстро покидаю зал. Я не иду к гриммерке, не жду его у выхода, как просил. Я сажусь в машину и еду домой. В ушах продолжает звучать его музыка, вернее, она переполняет меня всего, я словно пропитался ей насквозь. Не могу остаться, не могу сейчас встретиться с ним. Увидеть его довольное, улыбающееся лицо, его горящие восторгом глаза, слушать, как он говорит слова благодарности и спрашивает: «Ну, как?» — нет, мне этого не вынести, лучше пристрелите меня. Если я сейчас останусь, то… Если я останусь… Если останусь, то, клянусь, не смогу сдержаться — упаду перед ним на колени, буду целовать его руки, плакать, обещать, что никогда, никогда больше не брошу его, что вытащу его из этой «бездны, куда он летит», что… Вот, черт! Даже представить такое — обрыгаться можно. Не верится, что я такая романтичная, сентиментальная, слюнявая и сопливая сука! Тем не менее, это так. Вот почему я не могу остаться.

Глава 6.

Но и домой я решаю не ехать, поскольку он может отсюда сразу махнуть ко мне. Поэтому я припарковываюсь у ближайшего круглосуточного кафе и захожу поужинать. Пока жду заказ, смотрю в окно. Окно выходит на какую-то безлюдную темную улицу, так что ничего интересного я увидеть там не надеюсь. А зря. На противоположной стороне появляются трое парней. Они идут неторопливо, что-то шумно обсуждая и активно жестикулируя. Вдруг тот, что идет слева, останавливается и подносит к уху трубку, начинает что-то громко излагать в нее. Остальные два парня тоже тормозят. Я узнаю в том, кто шел посередине, Юру. Он уже переоделся в свою обычную одежду, а фрак засунул обратно в чехол и закинул на плечо. В ожидании пока первый закончит базарить по телефону, второй парень вдруг подходит к пианисту и начинает грубо целовать. Юра покоряется, но лишь на пару секунд. Потом резко отталкивает парня и что-то укоряюще произносит, указывая рукой на окружающее пространство, видимо, просит подумать о том, где они находятся. Первый парень прекращает базарить, кладет телефон в карман и присоединяется к приятелям. Все трое зависают на этом самом месте, где стоят, и явно ждут кого-то. Через минуту всех троих подбирает подъехавший на BMW мужик.

***

Ночью Юру (совершенно невменяемого: пьяного и изрядно избитого) привозит ко мне немолодой мужчина на КАМАЗЕ (да, я тоже удивился). Говорит, нашел лежащим посреди дороги, где-то на окраине города, спросил, может, помочь — отвезти, например, в больницу, но из Юры вытянул только мой адрес. Вот и привез. Утром я устраиваю Юре допрос. — Это кто-то из тех троих, с кем ты уехал? — Откуда ты знаешь, что я с ними уехал?! — Да так… Случайно увидел. Так кто из тех троих? — Ты что, реально не понял? Да они все меня били и трахали, все трое. Кто из них больше всего постарался, я просто не в состоянии сейчас сказать. Да и зачем? Ты действительно будешь мстить? За что? Я же сам хотел, чтобы кто-нибудь прикончил меня, я не хотел больше приходить в себя… Вот разве что за то, что не прикончили. — Если продолжишь в том же духе, башку тебе проломят совсем скоро, подожди еще чуть-чуть. Но я не позволю тебе продолжить в том же духе. Он поднимает голову. Серьезно смотрит на меня. Задумался. У меня сердце сжимается от вида этого опухшего израненного лица. Как это ни абсурдно сейчас, но я невыносимо сильно хочу его поцеловать. Признавать это, поверьте, совсем нелегко. — Я их убью. Слышишь, я их убью. — Я сжимаю челюсти, меня прямо трясет от злости. — Кто они вообще такие? Я хочу знать о них все. В ответ он только смеется. Умирает со смеху. Я выжидающе смотрю на него. «Если бы я вчера остался, этого всего не случилось», — проносится в голове и в груди все начинает болеть. Его смех приобретает оттенок издевки, но не прекращается. Я жду, пока он успокоится. — Если бы ты решил убить всех, кто меня ебал, — заговаривает он наконец, — то мог бы потратить на это всю жизнь. Не надо так заморачиваться. Он настолько шикарен, говоря это, что я, неожиданно для себя, выпаливаю: — Хочешь переехать ко мне? Он закрывает глаза и тихо улыбается, не верит мне. — Ты предлагаешь, потому что я сейчас в таком жутком виде. Чтобы типа поддержать. Да? — Если честно, да. Не представляю нашу совместную жизнь, — я это только думаю или произношу вслух? Полагаю, произношу. Он отрицательно мотает головой, распахивает свои все еще закрытые глаза. Потом как-то твердо и спокойно выдает: — Я хочу создавать музыку. Я уже кое-что написал и хотел бы продолжить. Мне просто нужна одна из твоих комнат, какой-нибудь клавишный инструмент и тишина. Все, что я заработаю на этом, будет твоим. Ну, и трахать меня ты тоже сможешь, когда захочешь. Как тебе такая перспектива? Нет, мне не жалко для него одну из своих комнат (в квартире их четыре, я живу в бывшей коммуналке). Но я молчу. Молчу… Молчу… Молчу я, понимаете? — Знаю, я тебе нафиг не сдался. Если выставишь, будешь прав, — не выносит он моего молчания.

Глава 7.

Я поставил условия. Сказал, если хочет жить у меня, то должен устроиться на работу. В музыкальную школу, преподавателем. И закончить аспирантуру. Неделю после его заселения мы с ним почти что не встречались. Я нарочно торчал на работе допоздна, он был занят всей этой возней с восстановлением в универе и оформлением на работу (устроился давать уроки несколько раз в неделю), так что нам просто некогда было встречаться. В комнату, что я выделил ему для проживания, мне соваться не хотелось, он старался как можно реже заходить на мою территорию. Не знаю, чем было вызвано это затворничество у него, мое нежелание контактировать объяснить проще простого: это был страх. Я боялся элементарно привязаться к нему. Однако не все вечера этой недели я зависал на работе. Я успел по нескольким обрывочным данным, выбитым у Юры, разузнать о тех троих мудаках, которые покалечили его, почти все, что мне нужно. У меня осталось много знакомых, которых я завел еще занимаясь в спортивной школе. С несколькими парнями, которых знаю лет с тринадцати, до сих пор поддерживаю контакты. Было время, мы с ними не пропускали в своем районе ни одной приличной драки. У одного из тех ребят сейчас, насколько мне известно, есть кое-какие связи в криминальной «тусовке» города. Другой до сих пор крутится в спорте и, хоть давно не занимается боксом профессионально, по-прежнему в хорошей форме. Я решил конкретно отомстить за Юру, чего бы мне это ни стоило, и обратился к парням с просьбой помочь. Они сразу откликнулись. Правда, я был вынужден «слегка» слукавить, когда излагал им суть дела. Я сказал, что Юра — мой двоюродный брат, сказал, что те мудаки напали и изнасиловали его. Когда пацаны подключились к работе над планом мести, все сразу пошло как по маслу. В итоге в двоих из тех пидоров я лично впечатал свой кулак. Я присутствовал на местах их «наказания за грехи» и предельно популярно изложил, чем они заслужили наше с друзьями внимание. Когда каждый из уродов уже представлял собой смесь сырого, добротно отбитого мяса и раздробленных костей, я кратко огласил и тому, и другому вводимые с этого момента правила поведения в присутствии Юры. Третьего педика ребята нашли и «приласкали» сами, без меня (я был тогда занят). Особо радует, что он, как я впоследствии узнал, вынужден был вставить себе искусственную челюсть. Разумеется, я ничего ему не сказал. Вместо этого я нашел в инете превосходный рояль две тысячи второго года выпуска, и целый день мучился, как лучше его подарить. Так ничего путного и не придумал. Дело в том, что я хотел, чтоб у Юры был именно рояль. Мне не хотелось, чтоб он играл на пианино или синтезаторе — это слишком пошло для него. Пошло для его музыки. Тем более, мой отец всегда играл на рояле. Почему «играл», в прошедшем времени? Что, забыл сказать? Он умер. Вскрыл себе вены пятнадцать лет назад. Я заказал доставку на субботу. Когда инструмент привезли, Юры не было дома. Я радовался тому, что его нет, как больной. Обошел в тот же день всех соседей этажами ниже и выше, а также слева и справа — предупредить, что спокойная жизнь закончилась. Соседи оказались милейшими людьми и были совсем не против впредь с двенадцати часов дня до восьми вечера наслаждаться роскошными звуками музыки.

***

Юра останавливается на пороге как столб и не решается сделать ни шага в направлении рояля. Я слежу за выражением его лица и не могу вспомнить случая, когда я бывал так же счастлив, как теперь. Улыбки на его лице нет, но мне достаточно и его закушенной от волнения губы, его недоверчиво сдвинутых бровей и его ступора, из которого он не может выйти вот уже почти минуту. — Он уже настроен, я вызывал настройщика. И соседей я предупредил, — серьезно и как можно более отстраненно ввожу его в курс дела. На него действует. Он делает три быстрых шага, по-хозяйски открывает крышку и склоняет голову над клавишами. Он закрывает глаза. Потом, как бы пересиливая себя, так что слова даются ему с трудом, тихо говорит, не поворачивая ко мне опущенной головы: — Не ожидал от тебя… Блядь, слов… нет просто… Откуда? — Тебе не похуй ли откуда? Он твой. Кажется, ублюдок только этих слов от меня и ждет. Больше вопросов от него не поступает, как, впрочем, и каких-либо слов вообще. Он стал общаться только при помощи звуков, которые извлекал из рояля, так продолжалось два дня.

***

На третий день он идет на контакт. Когда я бреюсь утром в ванной, вламывается ко мне. Юра в одних джинсах на голое тело, они висят на его худых бедрах ниже некуда. Расслаблено опирается плечом о кафельную стену ванной. — Не злишься, что я все еще не сказал «спасибо»? — сразу переходит он к делу, не подбирается издалека. — Я — неблагодарная сволочь, знаю. Ловлю его взгляд в зеркале, соскабливая пену со щеки. — Ничего, мне хватило и того, что ты не отходишь от него. Значит, тебе нравится. — Я отвечаю искренне, просто очень спешу на работу и времени на сарказм и иронию у меня в данный момент нет. — Я помню, как ты обнимал меня тогда, в том ресторане, ночью, — вдруг роняет он, не сводя с меня своих невероятно красивых глаз. — Не думай, что я забыл. Может, хочешь чего-то большего? Меня как будто прошибает током. — А по роже получить? Ты что, сука, такое говоришь? — поворачиваюсь к нему я, с лицом, наполовину в еще не смытой пене для бритья. — Еще раз услышу подобную хуйню, и ты — труп. Да, я хочу большего, дико хочу, прямо сейчас. Но я еще не совсем чокнулся, чтобы идти на поводу у своих самых низменных животных инстинктов. Поражаюсь, как Юра может таким спокойным будничным тоном предлагать мне это. Только подумаю, что ему все равно: я это буду или еще кто, меня так и тянет блевануть. «Ему же все равно!» — думаю. О, черт…

Глава 8.

Я так зол на него, что весь день ни о ком и ни о чем другом думать просто не могу. Мы разболтались с одним из моих коллег на обеденном перерыве, зовут его Коля Истощук. Он вообще такой без комплексов мужик, мы вечно с ним откровенничаем на деликатные темы, поскольку оба холостяки. Он говорит, что уже месяц, как его бросила девушка, а он до сих пор не нашел никого подходящего на вакантное место, так что сегодня, говорит, хочет снять проститутку. У меня, у которого все мысли текут только в одном направлении, тут же возникает некая бредовая идея. — Знаю кое-кого получше проститутки, — говорю мужику. — Тебе парень ни разу не отсасывал? Он сначала смеется, думает, что я пошутил. Но я уверяю, что совершенно серьезен, клянусь, что много потеряет, если откажется от такого. Говорю, я ему должен за прошлую сделку, где он меня очень выручил, так что могу прислать ему сегодня домой шикарного партнера на ночь. Обещаю никому не палить потом. Наконец я добиваюсь своего (я, вообще-то, настойчивый). Он соглашается. Ну, думаю, теперь поквитаюсь с Юрой за сегодняшнюю сцену в ванной. Сам я пригласил одну смазливую сотрудницу из нижнего офиса (Катю) поужинать вечером вместе, так что это кстати, если квартира будет пустой — возможно мы с девушкой продолжим общение у меня дома.

***

Я еле веду машину, когда возвращаюсь домой. Такая слабость напала, просто беда. Прямо ноги не идут, как подумаю, что предстоит еще сделать, что сказать. Приезжаю раньше, чем обычно, и это работает: застаю Юру дома. — Раз уж так хочешь меня отблагодарить, можешь сделать это, — захожу я к нему в комнату. — Мой знакомый не против с тобой переспать сегодня. Вот его телефон, — я бросаю на его кровать листок с номером. — Денег с него брать не обязательно.

***

В этот вечер я сам не свой. Еле дождался, пока принесут десерт, и тут же начал торопиться домой. Катя была довольно мила, она — даже где-то скромная, простая девушка. Хорошо, что не согласилась ехать ко мне, а то я уж не знал, как продержусь до утра и не слечу с катушек. Дома я заперся в ванной, включил воду, сел на коврик и разрыдался. Было уже около двенадцати, его не было дома. Я заливался погаными слезами и представлял себе грубое лицо моего коллеги, его лоснящийся нос, одутловатые щеки, его массивную, полную фигуру, его противную похотливую улыбку, которая у него возникла, как только я заговорил про Юру. Потом я вспоминал то, как спокойно он отнесся к моему распоряжению, как невозмутимо посмотрел на меня, как грациозна и небрежна была его походка, когда он выходил из комнаты. Я выполз из ванной, все еще в костюме и галстуке, правда изрядно помятых, и зашел к нему. Вот его рояль, занимающий две третьих всей, в принципе, немаленькой комнаты. Вот его диван, еле как прикрытый покрывалом. Еще сохранились следы от его тела, выдавленные в складках одеяла. Вот его стул, с брошенным на спинке ветхим рюкзаком. На сиденье стула — нотные тетради, папки с нотами. Я легонько прикоснулся к листкам кончиками пальцев, потом принялся целовать бумагу, исписанную Юриной рукой. Через какое-то время спохватился: что я делаю? Настоящий маньяк — вот, кто я. Его не было всю ночь.

***

Несмотря на то, что Юра, вопреки моей рекомендации, содрал с него неслыханные деньги, мой коллега утром, когда встречаемся в офисе, готов был меня расцеловать. Паренек вел себя настолько мило, что Коля сохранил номер его телефона (кстати сказать, у меня этого номера до сих пор не было). Причем, прошу это особо заметить, мужик этот — абсолютный, стопроцентный гетеро и до Юры с парнями не путался. Мне пришлось скрепя сердце выслушать подробности прошедшей ночи, поскольку этому болтуну приспичило похвастать своими сексуальными подвигами передо мной (Коля утверждал, что кончил невероятное количество раз, так как минетом дело не ограничилось). Мужик был в аховом восторге. Да, я мог понять чувака. Помнил, как Юра мне отсасывал, было нереально круто. Но мне не с чем было сравнивать, это был, откровенно говоря, мой первый в жизни отсос (помните, как я раскритиковал Юру? это было сделано нарочно, я тогда притворился, что знаток минетов). Коля стал допытываться, где я откопал Юру и насколько хорошо его знаю. Я рассказал, как подобрал его в ночь нашего знакомства, но умолчал обо всем, что произошло после этого. О том, что он сейчас живет у меня вообще никому знать нельзя, а уж этому развратному типу и подавно. Чуть не сбежал от Коли, настолько мне стало тошно. В голове вертелось: «Это неправильно, неправильно!» Да что именно «неправильно»? Сам не знал, но это было неправильно! Я клялся себе, что ненавижу Юру, но тут же понял, что нагло вру. Более того, я вынужден был признать, что мне хотелось стать для него кем-то большим, чем просто очередным «клиентом». Мне не нужна была его благодарность, не нужно его уважение, мне не нужно было даже его тело. Я хотел другого, хотел большего. Чего же я, черт возьми, хотел? О, мое желание было настолько несуразно и настолько вопиюще бесстыдно, что облекать его в словесную форму я долго не решался. И вот тогда-то, когда мне необходимо было убедить себя в равнодушии к Юре, тогда, когда нужно было попытаться возненавидеть его, именно тогда во мне проснулся чокнутый мазахист, и я нашел удовольствие в том, чтобы наконец заявить об этом желании самому себе. Так вот: единственное, чего мне действительно хотелось, так это увидеть в глазах Юры любовь. Безмерную, искреннюю любовь ко мне. Ну, не дурость ли? Я боялся возвращаться с работы домой. Поэтому взял с собой Катю, чтоб хоть не одному быть. Она начала было отказываться, смутилась донельзя, но я заверил, что зову ее не для «этого», что будет просто «чай с печеньками». Когда мы вошли в квартиру, Юры не было дома. Он появился чуть позже. Влетел в комнату, подошел ко мне, не обращая внимания на девушку, которая сидела немного в стороне, облокотившись на сиденье дивана. — Если вдруг вздумаешь париться по поводу вчерашнего, — начал он быстро и даже как-то суховато-строго. — Я рад, что получилось отблагодарить тебя, правда. Только скажи этому мужику, если будет спрашивать, что я решил завязать. Ладно? — произнес Юра, после чего покосился на девушку: — Я вам не помешаю? Хоть скоро и восемь, мне нужно заниматься.

Глава 9.

Катя настояла, чтоб я отвез ее домой (она оказалась на редкость порядочной девушкой и не спешила с постелью). Когда проводил ее и вернулся, застал Юру все еще за роялем — он не закончил свою «репетицию». Замираю на пороге его комнаты и стою, боясь выдать свое присутствие, пока он не закончит играть. Он сидит почти что спиной ко мне, но я вижу его руки. Пальцы бегают по клавишам так быстро, что пытаться уследить за ними бесполезно. Он в домашних штанах и продранных шлепках, больше на нем — ничего. Худая спина с идеальной осанкой, тонкая талия, красивые плавные линии широких плеч — я просто не в силах оторваться от этого зрелища. Так занят рассматриванием его совершенного тела, что сначала даже плохо понимаю, что Юра играет. Когда наконец удосуживаюсь вслушаться, меня пробирает до мурашек. Где стул?! Приходится держаться рукой за стену, чтоб не грохнуться. Дыхание сначала перехватывает, потом оно становится глубоким, а воздух в комнате начинает казаться мне нестерпимо свежим и как будто состоящим из одного только кислорода. Юрины удары по клавишам отдаются во всем теле, потом я чувствую их ни с чем не сравнимое прикосновение к душе, наполняющее меня беспричинной радостью. Наступает тишина, я откашливаюсь, чтобы обозначить свое присутствие. Он открывает глаза, поворачивается, видит меня. Вымученно улыбается, измотанный продолжительным исполнением: — Надеюсь, не кинешься меня обнимать? Напряжение, которое завладело и слушателем, и исполнителем во время звучания офигительно прекрасной музыки, мгновенно снято, мы с ним одновременно смеемся. Он продолжает: — Я ведь вижу, ты любишь музыку. Сам не играешь? — Нет, не учился даже. — А хочешь научиться? — Нет. Думаю, время упущено. Если и учиться, то в детстве. Как ты. Тебя же вот, наверное, лет с четырех за пианино посадили? — С семи. И никто меня не сажал. Если бы не одна случайность, я бы никогда в жизни даже собачий вальс играть не научился. Это было просто нереально, учитывая условия, в каких я рос. — Что за случайность? — мне жутко интересно. Выходит, я опять в нем ошибался: я-то думал, история его знакомства с пианино банальна. Он собирается с мыслями, недоверчиво косится на меня: сумею ли тактично выслушать его? — Да, дома никогда не было пианино… Как-то раз я просто не хотел уходить после уроков домой и разболтался с училкой музыки. Звали ее Елена Александровна. Я похвалил ее, сказал, что до безумия хочу играть так же, как она. Говоря это, я всего лишь хотел расположить ее, чтобы она не вышвырнула меня из класса музыки и я мог там поторчать. Я правда не хотел ничего большего. Но ей вдруг вздумалось меня учить. Фиг ее знает, что за прихоть такая. Я оказался усердным учеником, и хоть начиналось все с шутки, я стал прямо-таки влюбляться в это дело. Уже через месяц занимался по шесть часов в сутки: четыре часа в школе и два — в музыкалке. За музыкалку платила Елена Александровна, так как моей матери это было не по карману. Ей уже и тогда мало, что было по карману — ей было тридцать восемь, просыхала она только, когда была на работе, работала санитаркой в реанимации. Отца у меня не было… Что творится. Это же первый наш с ним дружеский разговор, до этого я не позволял Юре вот так, по-дружески, говорить со мной. Слушаю его чудный голос, смотрю на его беспощадно совершенное лицо и чувствую, что готов вечно слушать и смотреть. Едва Юра замолкает, я требую продолжить рассказ. И он продолжает: — Елена Александровна давала мне какие-нибудь ноты, чтобы я сыграл, и я не успокаивался до тех пор, пока не добивался идеального исполнения. Иногда я выучивал произведение наизусть, и только тогда мой интерес к нему немного остывал. Она, видя такое рвение, давала мне все более и более сложные сочинения, но меня этим было не остановить, я только раззадоривался. В музыке мне открылся особый мир, он был лучше всего, что я только знал в жизни. Подростком, когда одноклассники переживали первую любовь, ходили опьяненные, я был опьянен только музыкой. У меня не было девушки, поскольку они меня не интересовали. Да и времени не было, ведь я уже тогда стал не только играть, но и пытаться сочинять музыку, как это ни смешно звучит, учитывая мой тогдашний возраст и опыт. После окончания школы, хоть у меня и скопилось до черта разных наград, поступить в консерваторию я не смог. Баллы по русскому и литературе получил просто отстойные. Я пошел в училище с тем расчетом, чтобы на следующий год снова поступать в консерваторию. Болтаться просто так я не мог, мне нужно было место, где я мог бы тренироваться. Дома этого делать было нельзя — даже если бы я и достал какое-нибудь раздолбанное пианино, то все равно поставить его в нашей однокомнатной квартире было некуда. Подтянувшись за год в учебе я решил махнуть сюда, в Питер, и поступать в консерваторию здесь. Поступил. В «консерве» все изменилось. Чтобы хоть как-то выживать, платить за общагу и оплачивать свои перелеты на концерты, на конкурсы, где я просто не мог не участвовать, мне нужна была работа. Все, что я находил, занимало очень много времени и давало очень мало денег. Стипендию я не получал, как я вообще там держался — большая для меня загадка, ведь я не ходил ни на какие пары, кроме практических занятий. Меня тащили за уши всем коллективом кафедры мои преподы, они считали, я неплохо играю (Боже, как он скромно это проговорил, и вообще, вы заметили, он еще ни разу за весь свой рассказ не упомянул о том, что превосходно играет?) Итак, однажды (это было уже на втором курсе) мне крайняк нужны были деньги, и мой одногрупник, который всегда меня поддерживал, предложил пойти с ним вечером прогуляться. Он отвел меня в такое место, где можно снимать парней, сам он там тоже часто бывал и его уже несколько раз снимали. В тот же вечер я лишился девственности, правда и заработал тоже неплохо. Я стал добывать деньги таким образом. Мне казался этот способ отчасти даже привлекательным — я чувствовал себя жутко крутым, независимым и взрослым. Думал, скоплю немного, сниму квартиру, раздобуду фортепиано и смогу посвятить себя музыке целиком. Запрусь в комнате и запишу на бумагу все то, что так долго хранил внутри. Но новая «подработка» потребовала от меня слишком многого. Сначала я не мог трахаться без алкоголя, а скоро уже просто: не мог без алкоголя. Меня чуть ли не каждый раз били, так что я неделями вынужден был не появляться в универе и вообще нигде. Первое время я помогал матери деньгами, говорил, что заработал выступлениями, и она стала почти зависимой от моей помощи. Раз один из парней, с кем я часто спал, предложил кокаин. Я не то, чтобы подсел, но стал регулярно отрываться в компании наркоманов. Естественно, у меня появились долги, и завязать с профессией хастлера мне становилось все сложнее. Немного прийти в себя мне помог один случай. В меня вроде как серьезно влюбился один состоятельный человек, он отдал все мои долги. Ему было где-то лет шестьдесят, у него была семья, дети, внуки. Когда он вдоволь мной наигрался, мы расстались, он сказал больше не звонить. За те несколько месяцев, что я был с ним, я вновь приобрел человеческий облик, стал выступать с концертами. Он заплатил за тот фрак, что ты видел, его сшили в Милане специально для меня. И еще два таких… Я слушал его рассказ до самой ночи. Потом ушел к себе и сразу завалился спать. Не помню, как так получилось, но мы с ним — на моей кровати, Юра лежит на спине, я зависаю над ним. — Господи, что ты делаешь? — сладко выдыхает Юра. Я не могу ответить, если бы даже и было что. Я занят тем, что покрываю поцелуями его шею, грудь, задерживаюсь на сосках, чуть тщательнее изучая их ртом, потом спускаюсь ниже — к плоскому животу. — Нет, не так быстро, дурак, — слышу я его шепот. — Сначала поцелуй меня. Я снова поднимаюсь к его лицу и нахожу губами его полуоткрытый рот. Он впивается в меня так, что становится немного больно. — Эй, ты что, оторвать их хочешь? — тихо спрашиваю я, приподнявшись над ним и открыв глаза. Смотрю на него и не могу наглядеться. Его соблазнительный томный взгляд из-под густых и длинных черных ресниц, чуть влажный высокий лоб, мокрый яркий рот. — Извини, не буду больше, — быстро говорит он, лишь бы отвязаться, и облизывает губы. — Ты правда хочешь взять в рот мой член? — Не могу дождаться этого. Он усмехается. — Почему ты так нежен со мной? — тянется к своей застежке на джинсах, но я перехватываю его руки. — Можно, я сам? ….Фу, проснулся. Это был сон, неужели непонятно? Сам не знаю, рад я, что это был только сон или, наоборот, огорчен. Должно быть, рад, потому что совершенно не готов к тому, что происходило во сне — наяву все мое существо восстает против этого. Но я и огорчен тоже, потому что с недавнего времени постоянно мечтаю о Юре, мечтаю о таком Юре, каким он был сейчас, во сне: принадлежащим только мне, полностью покорным моей воле, любящим меня до безумия. Я встаю с кровати и смотрю на часы: с того момента, как я лег, прошел только час. Меня неудержимо влечет сейчас к нему — взглянуть, как он спит. Я подхожу к его комнате, но войти не решаюсь, да даже голову в приоткрытую дверь просунуть не решаюсь. Я прислоняюсь спиной к стене возле его двери, откидываю голову назад и замираю так. Уйти отсюда я тоже, как оказалось, не в состоянии. «Просто не верится, — думаю я, — что совсем недавно я был равнодушным циником, которого не интересовало ничего, кроме тачек и девушек. И представить не мог, что так скоро стану совершенно другим человеком. Что мне захочется заботиться о ком-то, покупать кому-то такие дикие вещи, как рояль, что буду плакать от счастья, просто целуя какие-то бумажки с нотами». Что со мной творится? Это что, любовь? Но я же знаю, что значит влюбиться, я был влюблен. Моя последняя девушка была мне очень дорога, мы встречались два года. И если бы не моя глупая измена, мы стопудово сейчас были бы уже мужем и женой. Она нравилась мне, я любил ее. Но то, что со мной творится, нисколько не похоже на мои прошлые чувства. Юра для меня как бог, даже поклоняться которому я недостоин. О, мое божество! Я так невыносимо сильно хочу его. Но я знаю, что он недоступен. Нет, его тело, оно, конечно, доступно. Он сам уже два раза предлагал мне заняться с ним сексом. Но вот его душа — она никому не принадлежит, кроме него самого. Желание занять в ней уголок кажется абсурдным. Трудно смириться с мыслью, что мы никогда не будем даже друзьями — а мы не будем — такой он отчужденный, такой недосягаемо-далекий. Отдираю себя от стены и иду в кухню попить. Кухонная дверь подозрительно закрыта. Открываю ее, включаю минимальную подсветку. Он сидит на полу, прислонившись спиной к нижним кухонным шкафам. На столе стоит только фильтр с водой и стакан, никакого алкоголя и сигарет. Его красивое аристократическое лицо задумчиво-серьезно. — Спать совсем не могу, — он не поднимает на меня глаз, смотрит в стену. Наливаю себе воды в тот самый стакан, что на столе, делаю глоток и сажусь рядом. Молчим. Он поворачивает ко мне голову и неожиданно выдает: — Поцелуй меня. «Заманчивое» предложение, ничего не скажешь. Кажется, мой сон начинает сбываться наяву. — Не думаю, что поцелуй еще что-то значит для тебя… — с отвращением произношу я, сам удивляясь своей терпимости. Более логичным было бы сейчас вмазать его в стену за такую наглость. — Твой — значит. Ну, не мучай меня — ты так близко. — Он кладет руку мне на плечо, потом наклоняется вперед, ко мне. Я вздрагиваю и отстраняюсь. Нельзя! Юра отворачивается. — Ты странный, — слышу я его голос. — Берешь к себе жить, покупаешь рояль. Но при всем при этом, пытаешься всеми силами показать, насколько я тебе противен… — Потому что это так и есть: ты мне противен. Но тебе все равно некуда идти, так что придется смириться с этим, — ледяным, чужим голосом бросаю ему и встаю с пола. Он, наоборот, ложится на кафельную плитку и сжимается в комок.