Провальная стратегия равнодушия

Глава 10.

Юра пропадает на три дня. Все эти три дня думаю только о нем. Ну и достается же ему от меня: какими только матами его не крою, как только не ругаю. Мысленно. У меня нет иллюзий в отношении мотивов его поведения в ту последнюю ночь. Хотите, объясню? Его просто жутко бесит, что я до сих пор не сделал попыток его отыметь. Он же привык, что все тащатся от его внешности, привык, что никто не остается равнодушным перед его обаянием. А я равнодушен — ну как тут не беситься? Да его тщеславие просто безгранично. Если он не придет, уверен: я умру. А у меня даже нет его телефона, чтобы выяснить, собирается ли он приходить или нет. Главное, я думаю, вдруг он ушел навсегда, насовсем, и это доканывает больше всего. Катя со мной. Если бы ее не было рядом, я точно сделал бы какую-нибудь глупость, перерезал вены, например. Как мой отец. «Мне незачем здесь оставаться, — то и дело говорю я себе, — даже если он вернется, вся эта муть с моим ненормальным отношением к Юре не имеет будущего». Вечером третьего дня он появился и нашел меня возле своей постели, вот как это было. Я просыпаюсь от того, что он проводит рукой по моим волосам. Сижу на голом полу, голову и руки положил на сиденье его дивана. В комнате полумрак, солнце почти зашло, и на его существование сейчас намекают только золотистые блики по низу оконного стекла. — Лучше ничего не говори, — торопливо делает он отрицательный жест, когда я, удивленный, открываю было рот. Опускается на колени рядом со мной: — А то опять мерзость полезет. Его рука осторожно ложится мне на талию, он еле ощутимо прикладывает свои губы к моим. Неужели это правда происходит? Его нежные, пока еще сухие, мягкие губы. Он деликатно захватывает мою нижнюю губу, мне достается его верхняя — и все, с этого момента нас уже не разрубить топором. Так долго я еще ни с кем не целовался. Его губы, его язык — они сейчас принадлежат только мне, и фиг я кому позволю отобрать их у меня. Когда я наконец понимаю, что больше не могу, и отстраняюсь, Юра тут же снова прижимается ко мне и обхватывает руками, как будто боится, что убегу. Мы долго сидим обнявшись, в полнейшей тишине. И во мраке. «Я не хотел жить, пока тебя не было» — проносится в голове и чуть ли не срывается с моих губ, к горлу подступает комок. — Теперь ты веришь, что твой поцелуй значит для меня больше, чем чей-то еще?.. Я освобождаюсь от его объятий, срываюсь с места, отхожу: — Не смей больше этого делать. — Я жалею, что не «сделал этого» раньше, — мгновенно отзывается он. — Но откуда мне было догадаться? От тебя, кроме матов, вообще ничего не было слышно. Я думал, терпишь меня из-за того, что любишь фортепианную музыку. Ты — избалованный красавчик, от которого балдеют девчонки, и сам постоянно твердишь, что на парней не встает. Как мне было догадаться? — Да о чем? — я успеваю взять себя в руки, мой комок благополучно укатывается обратно в живот. — О чем догадаться? Что я — живой человек? Больше догадываться не о чем. — Я спать, — безапелляционно заявляю я и сваливаю, не дав ему опомниться и еще что-нибудь сказать. Он и так сказал слишком много. Иду к себе, ощущая дрожь в коленях и отчаянную пульсацию в одном месте. Голова как не моя. Нет, нет, я не допущу этого! Я не сдамся. В мои планы не входит становиться педиком из-за какого-то ебанутого музыкального гения, мать его. Я хочу замутить с Катей, хочу жениться, хочу семью и детей. Мне уже двадцать восемь, или сделаю это сейчас, или никогда. Никогда — потому что одиночества я хочу еще больше, чем завести семью. «Пока я живой, этого не будет. И точка», — решаю я и засыпаю.

***

Утром звоню одному знакомому, который продюссирует разных людей и проекты. — Позарез нужна помощь, Лёнь. — Что именно от меня требуется? Помощь — понятие растяжимое. — Детали оговорим при встрече, ты, главное, скажи: у тебя время сейчас есть? — Ты простой такой, — хохочет Леня, — как пять копеек. Время всегда есть, было бы что стоящее моего времени. — Тогда давай встретимся. Куда подъехать? Леня — мужик лет сорока пяти-сорока семи, он матерый малый, работал всю жизнь журналюгой. Я предлагаю ему все, что откладывал вот уже больше года на новую машину. Только пусть обеспечит Юре востребованность. Мы составляем черновой вариант контракта. Часть прибыли, если она будет, полагается по этому контракту Лене. Почему черновой вариант? Леня говорит, не хочет получить «кота в мешке», надо убедиться, что за музыканта действительно стоит браться. Я предлагаю ехать ко мне хоть сейчас, Юра дома и играть может в любое время суток. Но продюсер машет руками: «Сам я нихуя не понимаю в фортепианной музыке, есть один знакомый, вот он и послушает. Пусть твой гений к нему придет завтра. Я договорюсь и сообщу место». Когда уже, кажется, все оговорено и пора откланиваться, я прошу Леню погодить. — Есть еще одна вещь. Деликатная. — Что еще? — Ему нельзя знать, что я плачу тебе. Скажешь, что он тебе самому интересен, как проект. — Какого черта? Ты что, хочешь быть анонимным благотворителем? Кто он тебе? Родственник? — Нет, просто гениальный музыкант. — Врешь. Или ты говоришь правду, или я отказываюсь его даже слушать. — Он — мой друг, и все. Вся правда. Я слезами обливаюсь, когда его слушаю. Но он сопьется, если не найдет применения своему таланту, если не станет в какой-то сфере необходимым. На следующий день Леня звонит Юре на работу в музыкалку и говорит, что был на его последнем концерте. Говорит, понимает, что без посторонней помощи шансов у него нет: найти работу композитора, продать свою музыку сам он просто не сможет. Предлагает прийти на «контрольное прослушивание», и если его гениальность подтвердит знаток, он за Юру возьмется.

***

— Ты бы хоть предупредил, браток! — орет мне в трубку Леня. — Я решил сегодня заскочить на «прослушивание», глянуть на твоего гения. Ожидал увидеть бледного заморыша-ботаника, с волосами до плеч и очками на пол лица. Пришлось делать вид, что ни капли не удивлен, ведь я типа «был на его последнем концерте». Да я взялся бы его раскручивать, если он даже названия нот не знал. Правда, раскрутить бы тогда получилось в несколько другой сфере, но это не важно. Короче, я сейчас обзваниваю студии, где бы нам записаться. Как только найду — едем туда. Возможно, за границу придется махнуть. Я про тебя ни полслова, как и договаривались. Долго планируешь скрывать от него свое участие? — Он никогда не узнает. Скажи мне по-честному, как твои ощущения? Какие у него вообще шансы? — Мой знакомый-музыкант сказал, что он уникален, музыку такого уровня сейчас не пишут. Это, конечно, радует, но не сильно: не пишут, значит, спроса тоже нет. Есть риск, что его музыка окажется никому не нужной, пусть она и гениальна. — Он может писать все, что угодно. У него нет рамок. Напишет даже мотив для рекламы кошачьего корма. Ты, главное, ни от чего не отказывайся и не брезгуй ни чем! Не привязывай его к какому-то жанру, он все сможет… Блядь, ну что я тебя учу, извини, Леня. — Нет, все правильно. Кошачий корм — удачная метафора, да и в буквальном смысле тоже хорошая идея. Почему сам им не занялся? Из тебя бы отличный продюсер вышел. Случай тем вечером, когда мы целовались, жутко меня испугал, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей о сексе с Юрой я всю следующую неделю активно ухаживаю за Катей. Каждый вечер я провожу с ней: или в ресторане, или у меня, или у нее. В субботу я добиваюсь своего, и Катя остается ночевать. Я странно себя ощущаю утром, когда встречаю Юру на лестнице. Как будто сделал что-то противозаконное по отношению к нему. Юра оживляется, он как будто доволен, что удалось меня захватить одного, без Кати. Ощущается, что он чем-то встревожен и ему не терпится поделиться со мной. — Я уезжаю завтра, на два дня в Москву. Будет запись в студии. — Серьезно? А почему так невесело? — да, Юра действительно мрачен, даже его дивные брови чуть-чуть нахмурены. — Я совсем не знаю чувака, с каким еду. Продюсера. Фиг знает, что у него на уме. Сказочно уж что-то слишком все получается, так что даже подозрительно. Я беру с собой моего бывшего препода для подстраховки, хоть и понимаю, как это глупо. Сказал, что он мне необходим, как учитель и критик. Сказал, без него записываться не стану.

***

Потом Юра вернулся, запись двух его произведений прошла хорошо, так что появился готовый материал, и материал этот теперь следовало пустить в оборот — у Лени начиналась самая работа. Продюсер устроил праздничный банкет в одном баснословно дорогом ресторане, наприглашал знакомых. Юре некого было позвать из приличных людей, и он вынужден был пригласить меня с Катей. Я намеренно пришел уже в разгар пьянки, чтоб Юра успел утвердиться в мысли, что я забил на него. Поздоровался с Леней, щеманулся в какой-то угол, нашел глазами Юру и стал следить за ним. Его тонкая подвижная фигурка, не лишенная однако мужественности, ярко выделялась на фоне остальных (или, может, мне так только казалось?). Он вел себя отвратно. Много пил, корифанился с разными тупыми чуваками, которых видел первый раз в жизни. Я следил за ним все время, но держался подальше. Наконец он заметил меня. Он как раз мило беседовал с двумя молодыми парнями, шикарно по-деловому одетыми: они были в костюмах и весьма респектабельно выглядели. Эти парни явно заигрывали с Юрой, а он принимал это как должное. Как вдруг он увидел меня. Оставил тех двоих и прорвался сквозь людей ко мне. Его глаза заметались по моей фигуре, лицо приняло выражение счастья и муки одновременно. Я как будто онемел, сказать ничего не могу, хоть убейте. Юра же, взбудораженный всем происходящим, не стал задавать глупых ненужных вопросов, типа: ты пришел? ты один? где Катя? и тому подобное, а вместо этого быстро выпалил, сразу по существу: — С кем ты хочешь, чтобы я пошел? С ними (он указал взглядом на парней) или с тобой? — Ты еще не понял? Мне похуй, с кем ты пойдешь, лишь бы не со мной. — Тогда зачем пришел? Зачем заставил меня радоваться? — Если честно, думал, ты играть будешь, но здесь, конечно, не место… — Не дай мне уехать с ними, — чуть не шепотом, умоляюще проговорил Юра, приблизившись ко мне вплотную. Но я дал ему уехать. Его плечи слегка отклонялись, вверх-вниз, синхронно шагам. Мне сложно было представить выражение его лица. Я видел только его стремительно удаляющуюся спину.

Глава 11.

«При каждом переживании красоты — и в наслаждении искусством или при созерцании красоты природы или человеческого лица — нас объемлет, хотя бы на краткий миг, священный трепет». С.Л.Франк. Непостижимое

Тот банкет был четырнадцатого октября, а шестнадцатого Юра уже переехал к Лёне. Он забрал свои ноты, пока я был на работе (кроме нот вещей у него не было), и больше не появлялся у меня. Я порвал с Катей, снова стал одиночкой. Домой с работы возвращался только потому, что надеялся застать там Юру.

***

Стою в неожиданной пробке из-за аварии, прикидываю, когда примерно буду дома. Мои мысли спокойно так пролетают, одна за другой. Вот афиша у дороги, где сообщается о предстоящем выступлении гастролирующего органиста. Музыкант. Прям, как Юра. Меня теперь любая мелочь заставляет думать о нем. Вспоминаю детали внешности Юры, его слова и жесты… Может, поделиться этими воспоминаниями с вами? Ведь еще нигде на протяжении всего рассказа не давал подробного описания того, как он выглядит. Надо срочно устранить этот несправедливый недочет, тем более времени у меня сейчас завались. Говорить о Юре я буду так, как будто я с ним не знаком — не знаю его характера и поведения, а сужу только по внешнему виду. Раз уж задался такой целью, как описание внешности, то давайте я буду преследовать лишь ее одну, не распыляясь на анализ поступков. Еще одно: постараюсь быть предельно объективным. Итак, начнем. Ни при каких обстоятельствах невозможно заставить этого человека утратить чувство собственного достоинства. Все в его облике решительно заявляет об этом, будь то складка одежды или мельчайшее движение длинных тонких пальцев. Заявляет хоть и решительно, но предельно спокойно и как-то снисходительно-небрежно, без вызова. Вместе с тем, отчетливо читается ровная уверенность, расчетливость, которую можно сопоставить с определенного рода духовной самодисциплиной. Это заметно, скажем, по его замечательно грациозной походке. Она сочетает в себе сдержанность, размеренность, неспешность и одновременно, как ни странно, производит впечатление быстроты и легкости, воздушной динамичности — так и ощущаешь на коже легкое дуновение, которое, должно быть, вызывает процесс ходьбы этого почти невесомого парня. Вообще о походке надо бы говорить отдельно, много и развернуто, поскольку из множества других походок, только одна она вынуждает меня восхищенно следить взглядом вслед удаляющейся фигуре ее обладателя. Однако постигнуть, в чем разгадка удивительного изящества его походки (а только в этом случае можно получить право говорить о ней много и развернуто) — вещь сложная, и я уж точно не возьму на себя наглость утверждать, что мне это под силу. Постараюсь выделить хотя бы несколько особенностей. При ходьбе молодой человек абсолютно расслаблен, нет напряжения. Пружинные шаги — это точно не про него. Ноги переставляются строго по одной прямой линии, еле заметно отрываясь от пола и также незаметно опускаясь. Нет, они не бороздят по земле, не подумайте, я просто хочу сказать, что ты не замечаешь, как ноги поднимаются над землей, это не выбивается на первый план, не приводит в диссонанс всю фигуру, когда парень идет, а волшебным образом не нарушает плавность. Возможно, здесь заслуга и анатомического строения, ведь у Юры идеальные ноги. Руки хоть и вторят движениям ног, помогая ходьбе, но нет того жуткого размахивания руками, присущего некоторым парням, стоящим из себя бруталов. У него это движение смотрится естественно и сведено к минимуму. Чуть уловимый акцент делается на плечах: слегка приподнимается и отклоняется то одно из них, то другое, давая отголосок своего движения рукам. От фигуры исходит холодная простота. Боюсь ошибиться, но, в походке парня явно присутствует и нечто, близкое к скромности, желанию избежать апломба, а также показухи, афиширования. Чувствую, что необходимо оставить попытки (увы, тщетные) описать походку Юры и обратиться к его лицу. Признаюсь, при мысли об этом я впадаю в еще большее отчаяние, поскольку малодушно сомневаюсь, найду ли слова, пригодные для такой задачи. Дело в том, что мы имеем дело с безукоризненной внешностью. То, что парень превосходно сложен, а движения его потрясающе грациозны, кажется не таким уж существенным, стоит нам взглянуть на его лицо. При первом взгляде бросается в глаза его худоба, впалые щеки, вытянутый овал лица. Худоба кажется даже противоестественной, чрезмерной. Однако через некоторое время приходит осознание того, что именно так и должно быть. Ничего нельзя изменить, так как будь его лицо хоть на долю миллиметра другим, оно утратило бы свое совершенство. Тонкие, но не миниатюрные, черты расположены удивительно гармонично. Выступающий вперед, в меру высокий лоб, замечательно изогнутые темные брови, прямой, чуть закругленный на конце нос правильной формы. Нос в значительной мере придает характерность всему лицу. Рот, как и все остальные части лица, точно такого размера, как нужно. Он не слишком большой, и губы нельзя назвать пухлыми, но и не маленький, ни в коем случае не тонкий. Верхняя губа еле заметно закрывает нижнюю, сильнее выступая вперед, что добавляет рту капельку детскости, трогательности. Но вся напрочь детскость улетучивается, когда молодому человеку вдруг вздумается разомкнуть губы. Тогда едва приоткрытый рот выглядит чувственно и нахально. Сжатые же, напряженные губы смотрятся снова совершенно по-другому — презрительно и обиженно. Об улыбке скажу только, что она сражает наповал. Не часто встретишь столь заразительную улыбку, от которой возникает необъяснимое чувство радости, неудержимо хочется ответить на нее — такая она светлая, искренняя, простодушная и открытая. Правда, несмотря на непосредственность улыбки, искорки лукавства все же сверкают в глазах, и это только добавляет ей очарования. Ну, вот мы и подошли к теме глаз. Начну с очевидного. Прежде всего, глаза у Юры большие, серо-голубые. Разрез глаз миндалевидный, форма вытянутого удлиненного овала, внешние уголки глаз немножко приподняты вверх, что придает им почти не уловимый эффект раскосости. Глаза окружены длинными густыми ресницами — деталь банальная, но упомянуть о ней придется, дабы не упускать столь существенного факта. Не могу решить, что больше идет этим глазам: когда они полностью открыты или когда сосредоточенно-задумчиво прищурены. В любом случае, взгляд и в том, и в другом состоянии будет неизменно завораживающим. Дерзкий, смелый, возвышающийся надо всем окружающим. Он всегда брошен как будто мимоходом, походя. Взгляд человека, который знает, чего он хочет. Его собеседник будет смущен тем фактом, что при всей видимой заинтересованности Юры, невозможно отделаться от ощущения, что принимает он все слова окружающих очень снисходительно, весьма и весьма выборочно, подвергая строгой внутренней критике. Взгляд парня говорит об уверенности в своем превосходстве, и, могу заверить, уверенность эта основана не на пустом месте. Наверно, именно от этой уверенности, во взгляде и появляется сдержанность, прохлада. Его взор хоть и излучает дьявольски привлекательную опасность, но одновременно с этим не дает вам возможности забыть как о недоступности, отрешенности своего владельца, так и об умело скрываемом им равнодушии. Юра всегда останется недосягаемым, и в этом его сила. Хочется надеяться, что у вас появилось теперь хотя бы примерное представление о том, как Юра выглядел. Как я и предчувствовал, слов мне попросту не хватило, сами видите: описание получилось корявое и нелепое. Но пусть хоть такое будет, чем никакого вообще. Думаю, о Юре сколько ни говори, все будет мало, пошло и грубо… Знаете, давно хотел сформулировать одну вещь, зависающую время от времени в голове. Думаю, момент довольно подходящий — из меня болтовня так и прет. Примите мое дальнейшее рассуждение за своего рода продолжение разговора о Юре. Я давно заметил, … нет, не заметил, лучше — осознал, что все самое лучшее, все самое по-настоящему красивое и доброе, то, что меня задевало и задевает до сих пор, всегда заставляет задуматься о Боге. Музыка, картины, люди, книги… Есть вещи, которые одним своим существованием доказывают Божественное присутствие в мире, да и бытие Бога вообще. Такие вещи похожи на чудо, потому что в них ясно чувствуется присутствие чего-то жутко нематериального, чего-то неподвластного ни человеку (с его телом и разумом), ни природе. Соприкасаясь с такими вещами, совершенно отчетливо видишь, что грубая материя и разум не могли породить подобных явлений, что тут есть нечто другое, в высшей степени отличное от них. Одной из подобных чудесных вещей является, несомненно, красота. Приятно, что я могу воспринимать эту красоту. То ощущение, которое возникает при ее восприятии не похоже ни на одно другое ощущение. Думаю, именно о нем писал Шопенгауэр, когда говорил о необыкновенном ужасе и восхищении, возникающих при созерцании величественных явлений природы — например, когда стоишь на краю высокого обрыва и смотришь вниз, а вокруг тебя упираются в небо огромные массивы скал. Ты чувствуешь себя ничтожным микробом и ощущаешь мощь и реальность Творца. Об этом же хотел сказать и Семен Франк в приведенном как эпиграф к этой главе отрывке. Мне особенно хотелось отметить, что восприятие настоящей красоты, которая от Бога, обязательно сопровождается, по его (Франка) мнению, духовным трепетом — вот главная особенность того состояния, в котором находится человек, встретившийся с прекрасным. Ощущения, поступающие от органов чувств, не только приводят в восторг, но вызывают страх, смятение, тревогу. Ты понимаешь всем существом, что есть что-то безмерно выше тебя, нечто действительно великое, о чем тебе никто никогда не сможет рассказать, а можно только почувствовать самому. Ты сталкиваешься, пусть таким неловким образом (не в молитве), с Богом и проникаешься, пусть на миг, его мудростью и любовью. Ну, как-то так. Приношу свои извинения за глупую болтовню. Пробка потихоньку начинает рассасываться, в путь!

Глава 12.

Прошел месяц, кошмарный и прекрасный одновременно. Кошмарный — потому что я лишился самого дорогого, того, чего, по правде говоря, у меня никогда и не было, а прекрасный — потому что остались воспоминания о Юре, и я был жив. Что еще может быть нужно для постоянного ощущения счастья? Или, если угодно, для постоянного восторга? Я разругался с Леней, так что мы не общались. Но в ноябре я сорвался и позвонил. У меня был только один вопрос. — Как он? — Работает. Запирается у себя и сутками не выходит. О нем уже знают в Европе. — Можно я приеду? — Конечно. Когда? — Сейчас. — Вы вроде с Юрой не в ладах последнее время? На мировую решил пойти? — Типа того. Ты уйди, ладно? Я часа через полтора подъеду. — Чего? Из своего дома уйти? — удивляется Леня. — Да, лучше уйди. А то могу не сдержаться и надеру тебе зад. Леня смеется: — И это твоя благодарность за мое добро? — Я не просил тебя ебать моего друга. — Ты так говоришь, как будто я его заставляю. Он сам меня соблазнил. Его хлебом не корми, … — Не отмазывайся, — перебиваю Леню. — Я тебя прям убить готов, так бы, кажется, горло и перегрыз, если б увидел. Так ты дашь мне поговорить с Юрой без тебя? — Черт с тобой, приезжай. Ему сказать? — Как хочешь. Леня не предупредил его, поэтому Юра был сражен моим приходом. — Что ты тут делаешь?! Его шикарные черные волосы растрепаны, на лице чуть заметная небритость. В остальном — безупречно прекрасен, как всегда. Мои глаза в восторге от представшего перед ними зрелища. Как же я скучал. — У меня к тебе тот же вопрос. Что ты тут делаешь? Зачем творишь это с собой? Боже мой, Юра… Меня ломает пополам, я хватаюсь за голову и, вдруг ослабев, оседаю на тумбочку прихожей. Ну, куда это годится: совсем потерял над собой контроль! Он поднимает меня, прижимает за плечи к стене и пристально смотрит в лицо. — Признавайся, влюблен в меня? — строго сдвигает брови Юра. Ничего себе наезды. — Нет, это не любовь… Какая, на хер, любовь! Я опускаю голову и замолкаю (вернее, затыкаю себе рот, «прикусываю язык»). «Да, — думаю, — что угодно, только не любовь. К тому же, это слово перестало для меня что-либо значить, когда узнал Юру. В отношении него это слово кажется таким мелким и скучным. Вообще, в отношении него все кажется таким мелким и скучным… Прежде всего, я сам, моя дурная жизнь. Пока не знал Юру, не подозревал, что во мне есть такое. Не передать же ужас, какой на меня нападает, когда подумаю, что мог бы никогда не увидеть его! Никогда не услышать, не пересечься даже. Разве понял бы я тогда, что значит жить?» Пока я занят своими мыслями, Юра раздевается. Когда поднимаю голову, он уже снял все, что на нем было, и неподвижно стоит напротив меня. Его подбородок чуток приподнят, худые изящные плечи слегка отведены назад, руки расслаблено брошены вдоль тела, одна нога полусогнута в колене и выдвинута вперед. Ни малейшего стеснения, хоть и стоит передо мной сейчас совсем голый. — Я тебе нравлюсь? Хочешь меня? — ужасающе спокойно и просто спрашивает он. Поскольку я молчу, он начинает торопить, трясонув за плечи: — Говори, говори! Ну, говори же! Видно, его порядочно подбешивает вся ситуация. — Одевайся, поехали, — властным тоном говорю я. Заставляю себя не отводить от обнаженного Юры глаза, хоть и очень хочется — я не на шутку смущен и поражен происходящим. — Куда? — К твоему роялю, он заждался. — Чтобы ты опять выгнал меня через день? — Посмотрим, может, и не выгоню. Стоп, когда это я тебя вообще выгонял? — Да постоянно, — дерзко заявляет Юра. — Меня много кто бил, много кто трахал, но с твоей жестокостью ничья другая не сравнится, хоть ты не делал ни первого, ни второго. И почему твоя жестокость так невыносима… Скажи мне наконец: чего ты хочешь? Зачем ты здесь? «Ты до сих пор не понял. Хочу, чтобы ты был моим. Только моим!», — раздирает меня всего изнутри от крика, но наружу он не выходит — не даю. — Холодно, оденься, — воздуха мне хватает только на эти два слова. — Лучше согрей меня. Одной рукой Юра привлекает меня к себе, другой берет мою руку и кладет ее на свой член. Я дрожу, как ненормальный, не знаю, от желания или от страха. — Что с тобой? Ты не хочешь? Если не хочешь, я не буду. Он отпускает мою руку, потом я ощущаю на своей спине легкие прикосновения его тонких ладоней. Он нежно целует меня, не размыкая сухих губ. Целует мои щеки, рот, шею. — Так лучше? Я хотел сказать: «ну ты и сука», но вместо этого у меня вырывается не то вздох, не то стон, я утыкаюсь носом в его плечо и застываю так. Юра не дает насладиться моментом, он отстраняет меня и принимается стаскивать мой свитер; освободив от него, проводит пальцами по моему обнаженному торсу и расстегивает мне брюки. И у него, и у меня, как выяснилось, уже приличные стояки. — Войдешь в меня? Не хочу делать тебе больно, ты и так как будто в шоке, — осторожно уточняет Юра. Достает из своего рюкзака, брошенного в прихожей, какой-то тюбик и подготавливается. Хоть в данный момент я плохо соображаю, и мне сложно выражать свои мысли, но все же не могу не поинтересоваться: — А презерватив?.. Он как-то загадочно ухмыляется и утягивает за собой на пол. Едва я кончил (о, ужас, прямо в него!), Юра снова находит мои губы. Мы еще долго валяемся там, на полу, между прихожей и кухней. Я «на седьмом небе от счастья». Юра мой. Я чувствую, я знаю. Нам не хочется расставаться даже на пять минут, так что мне еле-еле удается заставить себя принять душ. Потом собираюсь домой, я немного не в себе от того, что нужно будет делать дальше — прощаться.

Глава 13.

Мы снова в прихожей, там, где впервые за месяц разлуки увидел его сегодня и потерял голову, как пацан. Теперь, когда моя голова мокрая и поэтому я ощущаю необычайную свежесть (волосы еще не высохли после душа), теперь мысли более-менее пришли в порядок. Юра стоит напротив, он сжимает губы, чтобы не улыбаться, а его глаза… Его глаза с жадным восторгом ловят каждый мой жест, каждое движение. Я надеваю свое пальто, поправляю воротник, беру сумку и иду к входной двери. Юра — мне вдогонку: — Я постараюсь как можно скорее к тебе приехать, мне нужно забрать здесь кое-какие вещи и… Останавливаюсь и с насмешливой улыбкой перебиваю его: — Зачем? Да я и дня твоего общества не вынесу. — Боже! дай мне сил продолжить так же равнодушно и цинично, как начал, молю Тебя. Главное, равнодушно: — Я получил то, что хотел, больше мне от тебя ничего не нужно. Вроде получилось. Я имею в виду: и равнодушно, и цинично. Юра так и впивается в меня своими нечеловечески прекрасными глазами. Улыбки уже нет, он отступает от меня на шаг и напряженно ждет, не скажу ли еще чего «интересного». Да, мне ничего сейчас больше не нужно, ничего больше, клянусь. Кроме одного: взять его сию секунду за руку и отвести куда-нибудь далеко-предалеко, где будем только мы вдвоем, а Юра будет играть мне свою дивную музыку на благородном стареньком рояле, или рассказывать мне о своем детстве, о своем ужасном прошлом, о том, что ему пришлось пережить и вынести, или будет сидеть в кресле и читать книгу (вслух или про себя — неважно), а я буду любоваться его серьезным видом, его склоненным над страницами профилем, утонченнее которого я не встречал и уже не встречу, любоваться его небрежной позой, которая обязательно будет до боли грациозной (у него по-другому не получается, уж я-то знаю), так что без восхищения на него и не взглянешь, буду бояться дышать, чтобы не спугнуть его, как будто он — прелестное неземное существо, безмерно выше меня духовно, и малейшая грубость с моей стороны, малейшая неосторожность, может смутить его чистый ум и отвратить от меня, навеки… Вот все, что мне сейчас нужно. Больше ничего. Сущая безделица, да ведь? Разумеется, вслух о своем желании я не скажу — как же иначе? Вместо этого я уже откровенно смеюсь ему в глаза самым бесстыжим образом: — Да, Коля был прав, у тебя настолько большой опыт, что дело свое знаешь, как никто. Даже жалко, что я так долго сомневался, зато теперь мое любопытство совершенно удовлетворено… Я поскорее ухожу, а Юра так ничего и не решается мне ответить — так ему поплохело. Мой Юра. Так надо, Юра, поверь мне. Выйдя за порог, я бегу к машине. Вести машину, сейчас?! Да я же похлеще пьяного. Юра, ну зачем я сделал это? Никогда себе не прощу, как бы банально эта фраза ни звучала. Я так раскаиваюсь… Да я просто трескаюсь по швам от раскаяния! Подлец. Что же делать? Так. Надо сейчас отъехать от лёниной улицы, подальше, найти подходящий столб и врезаться в него — вот, что надо! Да, именно! Ремень я пристегивать не буду. А скорость… Выжму из моей "Малибу" все, на что она способна. Главное продержаться и отъехать подальше. Какой же я мудак, Юра! Я — тупая скотина, тварь, ничтожество… Ну и что, что я не видел его месяц, и встреча потрясла меня до основания? Что с того, я спрашиваю? Что с того, что не трахнуть его такого, вызывающе прекрасного и до предела возбужденного, было бы жестокостью и по отношению ко мне, и по отношению к нему? Все равно, я не должен был. Не должен был этого делать, не должен был узнавать, каково это: ощущать, что Юра мой. Господи, простишь ли меня? Нет, конечно, этому нет прощенья, что за дурацкие вопросы я задаю! Но, Господи, как Ты допустил это? Почему не поразил меня громом в ту самую секунду, когда я ступил на порог Лёниной квартиры сегодня? Будь я на Твоем месте, испепелил бы себя не раздумывая. Может, просто обращать на такого жалкого червяка свой величественный взор не захотелось? Так или иначе, но Ты не сделал этого, и случилось страшное. Хотите, скажу, что я сделал сегодня? Я отъебал свое божество. Отъебал свою «священную корову». Трахнул свою святыню. С кем угодно другим секс был бы просто сексом, но только не с Юрой. В отношении этого человека секс кажется верхом кощунства, актом вандализма, не знаю, чем-то вроде святотатства. Мое отношение к Юре выше, чище тех вещей, которыми мы занимались сейчас, в течение двух последних часов. Его красота не должна принадлежать мне, по крайней мере, не таким грубым образом, как это произошло, а именно: я долбился в его совершенное тело, пока мы оба не кончили, и так снова и снова, все это время. Признаю, я жаждал его близости, всегда жаждал, но в ином плане. Совсем в ином! Я хотел знать, о чем он думает, хотел, чтобы он делился со мной всеми своими мыслями, даже самыми ценными, самыми интимными. Хотел знать обо всех его переживаниях, обо всех надеждах и желаниях. Угадывать, что происходит у него в голове, по выражению лица. Быть первым, кто слышит написанную им музыку… Мало ли, чего я там еще ни хотел? Теперь-то всему этому все равно уже не бывать. Никогда не бывать, слышите? Ведь я же все испортил, все разгромил и разрушил, все скомкал и смял своими грязными лапами. Стал для моего Юры одним из многих. Стал для него таким же, как все эти бесстыжие, погрязшие в порочном месиве из эгоизма, сладострастия и отупевшего безразличия ко всему, люди. Нет, Юра, я не хочу быть таким! И я не буду таким. Ради тебя, ради твоей прекрасной, чудом сохранившей чистоту, души. Наоборот, я укреплю твою ослабшую веру в людей, чего бы мне это ни стоило. Пусть даже сам я умру от разрыва сердца. Фиг со мной. Мне не жалко умирать, ведь я слышал твою музыку и видел тебя.

***

Не успел я доехать до дома, как звонит Леня. И, конечно, орет. — Ты что ему наговорил? Я вовремя пришел, иначе Юры бы сейчас уже и след простыл. Он уже сложил в сумку деньги и загранпаспорт. А ведь у него на сегодняшний вечер назначена финальная репетиция с оркестром. Он не хочет идти, говорит, нет настроения. Это играть-то нет настроения? Когда такое было! Что ты с ним сделал? — Ничего особенного. Я сказал правду, сказал ему, как есть. Что он — поганая шлюха, и ничего общего я с ним иметь не желаю. Вот и все. — Ну, и нахуя ты такое говорил? Сдурел? Да что, сука, между вами такое? Почему ты мне сразу не сказал, что вы спите, я же просил? Моя-то тут роль какова, вот что я теперь хотел бы знать?.. Леня еще немного посокрушался, но потом взял себя в руки. Он все же в первую очередь продюсер. И работа для него важней всего. — Эй, приходи сегодня! — вдруг по-дружески приглашает Леня. — Он будет играть в … в пять. Иначе его никак не выманить, а дело серьезное. Я скажу, что ты придешь просить прощения, ладно? — Нет. Я не приду. И не пошел бы, хоть и очень хотелось. Но все решил случай. Мне позвонил один из друзей, кто помогал разобраться с педиками, избившими Юру — Клим. Поболтали с ним, говорю, неплохо бы встретиться, он поддержал это предложение. Раз уж у Юры репетиция вечером, я пригласил сходить. Покажу, говорю, за какого парня мы мстили. Я так горд Юрой, что хочу, чтобы все видели, какой он шикарный музыкантище. Послушаем Юру, говорю, а после махнем в какое-нибудь тихое место и набухаемся. У меня и в мыслях не было подходить к Юре после концерта. Однако Клим настоял, чтоб я познакомил его с «чудесным пианистом». Я был всей душой против, и не зря: это Юрино дурацкое выражение лица, кажется, выдало нас с ним, с головой. Ведь он, когда внезапно, вот как сейчас, видит меня, обязательно начинает радоваться, как бешеный. Как будто невесть, что случилось. Да, я тоже рад, но зачем же так метаться? И вообще, неужели он уже все забыл? То, что я ему наговорил сегодня, было действительно очень жестко. А Юра смотрит на меня, как ни в чем ни бывало, и даже капельки укора нет в его прелестном лице. Юра превосходно себя вел, не стал напиваться, они с Климом ужасно мило поболтали, а я… Я временами просто любовался им и забывал тогда, что вообще умею разговаривать. Когда настала пора идти домой, Юра пристал ко мне, чтоб я взял его с собой. Говорит, надо сказать что-то жизненно важное. Я не смог отказать — дороже его жизни в данный момент у меня ничего нет.

Глава 14.

— Знаешь, как Лёня уговорил меня пойти сегодня на репетицию? Я ведь уже билет кое-куда купил, чтоб вылететь сегодня же, а он меня уговорил. — Сказал, что я приду? — предполагаю я. «Вот урод этот Лёня! А если бы я не пришел?» — Нет. Он рассказал, что это ты попросил его помочь мне. И дал свои бабки на раскрутку. А я-то, дурак, чувствовал себя ему обязанным, думал, что он — такой бескорыстный добряк. «Черт, черт, черт!!! — думаю, — так ведь Юра, наверняка, и давал ему только потому, что хотел выразить… признательность». Да, конечно, все так и было. А этот извращенец пользовался моментом и… И… Нет, не могу говорить, простите, Бога ради. Но вы же и так поняли. — Мне всегда нравилась только твоя музыка, в отличие от тебя самого, — говорю ему. Ну надо же что-нибудь сказать! Молчание не сыграет мне на руку, да и Юра выжидательно глядит. — Так что не обольщайся. То, что я заплатил Леньке полтора миллиона еще нихуя не говорит о том, о чем ты, развращенная шалава, сейчас стоишь и думаешь так, что я за километр чую эту грязь, что у тебя на уме. Поражаюсь, откуда в тебе берется столь прекрасная музыка, когда сам ты — последняя блядь и затасканная мужиками шваль. Я делаю передышку, поскольку чувствую, что скоро подавлюсь этими уродливыми эпитетами, которыми осыпаю Юру. «Почему он не уходит? Почему не дает мне в рожу? Ну почему? ПОЧЕМУ?» Стоит и смотрит на меня. А я плавлюсь под его взглядом, как сливочное масло под лучами солнца. Вы поди, тоже считаете, что зря я отвалил такую кучу денег за Юру? Может, даже скажете, Юра и без меня бы добился признания? Скажете, что если он такой гений, как я имею наглость орать на всех углах, то ему не нужна была моя помощь? Говорите, настоящий талант сам пробьет себе дорогу? Я полностью с вами согласен, не думайте. Но вот какая штука: а вдруг, именно через меня должен был исполниться этот закон «сорниковости»? Ведь Юра сам меня выбрал, а ничего не происходит случайно. Вдруг для разворачивания его таланта в бытии (выражаясь языком философии) нужен был именно я? Такой вопрос вам в голову не приходил? А вот мне так пришел, причем уже давно. Я не мог поступить иначе, никак не мог. Я готов сделать для Юры все, что в моих силах, и даже раздумывать долго не стану. Юра все еще молчит. Моя речь взволновала его, но не так, как мне бы хотелось: он не разозлился, не психанул. В его взгляде, устремленном на меня, — только растерянность и немое страдание. Никогда не видел Юру таким. — Если честно, — нерешительно начинает он, отведя, наконец, от меня свой взгляд, — я думал до сегодняшнего дня, что ни к кому уже не могу относиться серьезно. — Его голос быстро приобретает твердость и обычные дерзкие нотки, он продолжает: — У меня нет друзей, только связи, которые я приобрел, работая шлюхой. У меня нет любимого человека, так как я уже не могу полюбить кого-нибудь всерьез. И в этом нет вины людей, которых я встречаю, дело только во мне самом. Почти целый год живу с ощущением, что какой-то механизм во мне внезапно: раз — и перестал работать. За ненадобностью. Все его детали заржавели и покорежились, так что, я думал, этой штуке уже не поможет никакой ремонт. Думал, что ее вообще можно выбросить на свалку, но, к сожалению, никчемная железяка подлежит утилизации только вместе со мной, и выбросить механизм получится лишь тогда, когда я весь, целиком, приду в негодность. Сегодня случилось нечто из ряда вон. Я понял, что ты каким-то непостижимым образом починил меня. Не сомневайся, это несказанно обрадовало бы меня, если на беду, в процессе починки, ты сильно не повредил мне наружную обшивку. Ты нещадно исцарапал ее теми жесткими и грубыми подручными инструментами, которыми орудовал. По твоей милости я обречен страдать теперь от страшной боли, и даже самой слабой надежды, что нанесенные тобой царапины когда-нибудь заживут, у меня нет. Вот, что ты наделал. Нелегко выразить, что со мной случилось после этого Юриного откровения. Я повержен, я ранен в самое сердце. Что за чудовищная пытка! Мне гигантских усилий стоит брезгливым, отчужденным тоном выплюнуть следующую фразу: — До свадьбы заживет, не стони. — Я никогда не смогу стать прежним, — тихо, но четко и раздельно говорит Юра, совершенно убежденным в своих словах тоном. — Моя музыка никогда не станет прежней. — Может, и не надо? И ты, и твоя музыка станете только лучше, я уверен. Он задумывается на несколько секунд, потом утвердительно кивает, смотря в стену: — Скорее всего, ты прав. Только выстрадать музыку намного неприятнее, чем просто сочинить. — Результат того стоит. Мы оба снова затихаем на какое-то время. Боюсь, он, пока молча меня разглядывал, обо всем-всем догадался. — Сыграешь мне что-нибудь? Юра играет свою какую-то «рапсодию». Эта его музыка, она очень похожа на него. Слушать ее — и мука, и наслаждение одновременно. Меня разносит на клочки, но потом я снова, как это ни поразительно, собираюсь в одно целое, но уже обновленный и очищенный. И так несколько раз, пока Юра играет. Когда он заканчивает, я умоляю его: «Еще, еще»! Он внимает мольбе. В одном месте вдруг сбивается — видимо, вещь совсем новая, и он забыл ноты. Оборачивается, чтоб взять свой рюкзак с нотными папками и случайно задевает взглядом за меня. Видит, что я ну просто истек слезами, и пораженно замирает. Я прячу лицо в спинку дивана и умоляю, чтоб не обращал внимания на весь этот позор и продолжал. — Не могу. Так хочу тебя, что руки дрожат, — с виноватым видом говорит Юра и медленно подходит ко мне. — Не начинай, этого не будет. Он поворачивает мое лицо от дивана — к себе, и хочет поцеловать. Я встаю, отхожу. — Нам нельзя, понимаешь? — Нет, не понимаю. Я думал, ты меня не хочешь. Почему нельзя? — простодушно спрашивает притихший Юра. — Неужели ты сам не видишь? Не видишь, как такие вещи разрушают человека? Я не хочу становиться животным, это слишком мерзко. Юра, да у меня внутри все ломит, когда представлю, какие вещи ты творил и творишь с собой. Я и хотел бы тебе помочь, да вот только не знаю, как. Мне бы с самим собой справиться. — Не трахнешь меня сейчас, придется дрочить, — будничным голосом произносит Юра. — Или, может, разрешишь мне тебя трахнуть? Будет не хуже, гарантирую. — О чем ты вообще говоришь?! Да я руки твоей коснуться боюсь. Я дышать одним с тобой воздухом боюсь. Ни о каких трахах речи быть не может. То, что было сегодня в квартире у Лёни — даже не хочу об этом вспоминать. Я был тварью, последней падлой, я был… — Зачем ты так? — шокированный, перебивает меня Юра. — С ума сошел? Ты ведь любишь меня, да? — До смерти, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Ну все, это конец... Он закрывает глаза и в отчаянии кладет на них ладонь: — Я уже ничего не понимаю. Зачем ты так мучаешь меня? Это что, какая-то игра? — стонет он. — Да, жизнь — жестокая и нелепая игра, а мы — глупые дети, разбивающие лбы, пытаясь доказать обратное. Я не хотел, чтоб так было, правда, не хотел. Я делал все, чтобы не допустить этого. Но все, что у меня получилось — это лишь оттянуть настоящий момент, ведь я такой слабак. Но сейчас — конец сказочке. Вали нахуй отсюда. Мне не важно, куда. Юра и не думает уходить. Наоборот, он садится на стул, вздыхает и, помотав головой, задумчиво устремляет на меня свои серые, немного прищуренные сейчас, глаза. Проходит несколько минут. — Уходи. Пожалуйста, слышишь? — чуть живой, прошу Юру. Я сбросил все свои маски, он видит сейчас мое настоящее «лицо». Не стоило этого делать, но я не в силах больше притворяться — события сегодняшнего дня здорово вымотали меня, не знаю даже, как я вообще еще держусь на этих проклятых ногах (для чего они только нужны, если сделаны сейчас как будто из какой-то воздушной кремообразной массы?). — Я же говорил, ты опять меня прогонишь, — улыбается укоряюще Юра. Вот придурок — нашел же время улыбаться. Нет, только не смотреть на него! Только не смотреть! — У тебя до сих пор нет моего телефона, — вдруг вспоминает он. Ищет какое-то время ручку, вертясь по комнате, потом садится за рояль (чем заставляет меня на секунду впасть в панику), кладет на крышку бумагу с нотами, возможно, с теми самыми, по которым несколько минут назад собирался играть, и пишет свой номер. Я, совершенно обессилевший, стою у противоположной стены и, сунув руки в карманы брюк, краем глаза слежу за его действиями. — Я уйду, но обещай, что позвонишь завтра, — «приказывает» Юра, закончив писать. Он оставляет листок на крышке инструмента, закидывает на плечо рюкзак и быстро выходит из комнаты. Остаюсь один, сползаю по стене вниз. Дрожащими руками вытягиваю из пальто сигареты с зажигалкой и закуриваю. Закуриваю прямо тут, в Юриной комнате — до балкона в спальне мне сейчас просто не добраться. Табак должен, нет — обязан мне помочь. Иначе моя голова взорвется. Страшно даже начинать припоминать все то, что сегодня произошло… Я делаю несколько затяжек. Отлично. Прежде всего, сегодня я увидел Юру впервые за месяц. Сегодня мы с ним впервые переспали (вдобавок, сегодня я вообще впервые в жизни переспал с мужиком!). Сегодня я два раза за день наслаждался его игрой, от которой всегда сносит крышу, так что, можно считать, получил двойную дозу личной наркоты. Еще сегодня я признался, что люблю его больше жизни — и ужаснее этого признания ничего уже быть не может… Хотя, если вспомнить, он тоже сделал одно признание… Да, точно. У меня еще адски закружилась в тот момент голова. О, если бы он знал, как невыносима мне была его речь, какой болью каждое его безбожно прекрасное слово отдавалось во мне! Неужели я могу по-прежнему оставаться жестоким, теперь, когда он сказал, что я ему нужен, когда он сказал, что любит меня?! Да, могу. И не просто могу — я обязан быть жестоким. Да кто я такой, чтоб мне такое говорить! Такого мерзавца, как я, еще поискать. Я — совсем не тот, кто Юре нужен, я — не тот человек, который ему подходит. Я слишком грязен, слишком мрачен и зол. Зачем ему, этому светлому, чистому, непосредственному юноше, парень, который только и может, что издеваться над ним? Издеваться и безостановочно мучить. А по-другому у меня, увы, не получится с ним общаться, потому что я слишком горд и слишком рационален. Я привык командовать и управлять, привык ощущать себя хозяином любой ситуации. Я — тиран, ждущий от партнера (ненавижу это слово!) лишь полнейшего подчинения. К тому же, меня будет постоянно тяготить мысль, что из-за Юры я стал геем (хоть это и не так совсем, ну какой из меня гей?). Буду проклинать его ежечасно и винить в том, что сломал мне жизнь… Извините, вы все еще слушаете мое словоизвержение? Да? Дорогие мои, вы напрасно это делаете! Вы правда мне поверили? Разве не поняли, что я попросту порочил себя сейчас? Придумывал всякую чушь, чтобы смирить непреодолимое желание позвонить Юре. Где там, кстати, его телефон? Тушу сигарету, нетвердыми шагами подхожу к роялю. «На самом деле, никто не смог бы быть с Юрой более нежным, чем я, — думаю, уже взяв листок с его номером. — Ведь только я один знаю, насколько нежного и бережного отношения он заслуживает». Я рву бумагу на мелкие кусочки. По-хорошему, нужно было для верности еще и съесть все эти «мелкие кусочки», на меня ведь надежды нет — могу и склеить их, когда опомнюсь и приду в себя. Но я лишь сметаю образовавшийся на крышке рояля мусор в ладонь, тащусь в кухню и выбрасываю его в ведро. Я никогда не встречал таких, как Юра, прежде. Нет, он, конечно, не идеален, совсем нет. Как музыкант — да, но не как человек. Как человек он обладает своими недостатками (другое дело, что все эти недостатки по сравнению с недостатками других людей, по сравнению с мои собственными недостатками, кажутся совершенно несущественной мелочью). Он ужасно непрактичен. Не заботится, что будет есть, где спать. Он как будто убежден, что кто-то обязан о нем заботиться, и все устроится само собой. Не знает цену деньгам, никогда не считает их. Неразборчив в людях совершенно. Любой, кто ему улыбнется (не важно, искренне или нет), может рассчитывать на ответную симпатию. Он ужасно неблагодарен. Принимает все, что ему дают, как должное. Ради музыки он, действительно, может забросить все дела, забросить все отношения: для него важнее придумать заключительную часть какой-нибудь партии какого-нибудь инструмента (и потратить на это два дня!), чем поздравить с днем рождения родную маму. Что уж говорить о друзьях. Он непостоянен. Его настроения переменчивы, как питерская погода. Тщеславен, хотя его тщеславие никогда и не льется через край. Какой же гений без тщеславия? А он гений, клянусь. Видите сами, какие у него «недостатки»! По сравнению с ним я кажусь себе чудовищем, которому самое место в аду. А что он сделал со мной! Не думал, никогда не думал, хоть и дожил до двадцати восьми лет, что к человеку можно так относиться. Любить настолько чистой, настолько бескорыстной и нежной любовью. Нет, правда! Не смейтесь. Благодаря Юре я стал лучше относиться к человеку вообще, к человечеству в целом. Раз в этом двуногом могут рождаться столь великие чувства, какие возникли во мне, он, наверно, все-таки не так низок, как я думал про него раньше.

Глава 15.

Наутро я, как и ожидал, первым делом решаю позвонить Юре. Даже смешно. Обращаюсь к Лёне, прошу дать мне номер. Юрину радостную улыбку «слышно» даже по телефону. Я был готов к такой реакции на мой звонок, поэтому голос остается невозмутимо тверд и спокоен. — Мы не можем быть вместе, — говорю я ему. — По крайней мере, здесь. Где-нибудь, в другом месте, мы, вероятно, могли бы быть вместе, но не в этой стране. Не на этой планете. Не в этом мире. Сделаю Кате предложение, завтра. Я так решил. — Ничего не понимаю, — раздается в трубке его растерянный голос. — Ты женишься? Так ты, правда что ли, врал мне, что любишь? Зачем?! — Я не врал, и хватит истерить. Ты мужик или слезливая баба? (он нисколько не истерит, я просто так говорю, чтобы звучать пожестче) Я люблю тебя с той секунды, как мы встретились. Но я никогда, слышишь ты, никогда не стану педиком. Это противоречит моим убеждениям. — Я делаю небольшую паузу. — Если нужна какая-то помощь, обращайся всегда, я из кожи вон вылезу, но выручу тебя. Отдам все, что есть, если будет нужно. — Это просто бред. Коротко бросив эту реплику, Юра неожиданно рассмеялся. Ну вот не могу я к его этому внезапному смеху привыкнуть, и все тут. — Из-за каких-то дурацких убеждений ты готов убить меня и сдохнуть сам, — продолжает Юра, прекратив свой нервный смех. — Ты сумасшедший. Думаешь, я смогу смотреть на тебя, после всего, просто как на друга? Легче повеситься. За кого ты меня принимаешь? Он бросает трубку. Говорил же, истерит.

***

Нихуя я не женился. Врал я ему все. Продал квартиру на Ваське, переехал в другой район. Юра подоставал меня звонками еще месяца два-три, но я был неумолим. Потом ему и самому стало не до меня. Лёня организовал серию концертов, совместно с какой-то китайской пианисткой. Еще Юра написал музыку для пары фильмов. Слышал, он начал работать над какой-то оперой или типа того. Я рад за него несказанно. Слушаю все его вещи, что выкладываются в сеть, кое-что беру у Лёни. Поверьте, очень скоро я забуду о нем, даже форму его лица забуду и даже то, как отпадно, едва-едва, отклоняются его плечи при ходьбе. И охладею настолько же незаметно, насколько внезапно загорелся. Человек — подлец! Ко всему-то он привыкает (как говаривал Достоевский). Все-то он переживает, со всем мирится. И я — такой же точно подлец, как прочие. Так что переживу. Ничего со мной не случится. Я уже говорил как-то здесь, что мне не жалко умирать, потому что я видел его и слышал его музыку. Да, совершенно верно, жалеть ничего из того, что оставляю на этой бренной земле, я не буду. Но вот если бы вы спросили, страшно ли мне умирать, я ответил бы «да». Мне жутко, невыносимо, страшна мысль о том, что я могу умереть сейчас, таким, как есть. Никогда еще не ощущал настолько отчетливо всей своей мерзости, не ощущал всей подлости, которой пропитана каждая моя мысль, каждое стремление. Предстать таким перед Солнцем Истины ну никак не возможно. Благодаря Юре я узнал, каким я могу быть, каким я должен быть. То, что началось во мне после встречи с ним, так не похоже на все, что происходило во мне до этого. Мои чувства, мои ощущения по отношению к нему — только они и были настоящие, все остальное до них — ложь. Его рояль я взял в новую квартиру, не мог с ним расстаться, хоть ты тресни.