Провальная стратегия равнодушия

У моего отца не было такого человека, как я, так пусть у Юры будет. Я помню отца, он убил себя, когда мне было уже двенадцать — вполне сознательный возраст. Мой отец был невысоким сухощавым мужчиной сорока трех лет, невзрачной внешности, но мне он тогда казался самым красивым человеком в мире. Он аккомпанировал академическим исполнителям, таскался с ними по разным залам, иногда гастролировал по городам. Нет, он не сочинял музыку, но был пианистом. У меня есть несколько его записей, храню их как зеницу ока. После развода жил в коммуналке, в малюсенькой комнатушке. На что он жил? Подрабатывал в музыкалке, учил детей. Мне посчастливилось посетить его нищенское жилище (целых два раза!) и я крепко-накрепко запомнил адрес (хотел тайком навещать его, наивный балбес, не догадывался о его суицидальных планах). Потом вырос, стал заколачивать бабки, начал копить на собственную квартиру и неожиданно вспомнил про комнату отца. Съездил туда, постоял, глядя на классическую столетнюю лепнину вокруг почерневшей люстры, выглянул в большое окно с треснувшими стеклами и увидел глухой, узкий, как труба, двор-колодец замкнутый облезшими желтыми стенами. Я решил купить всю квартиру, а было там четыре комнаты. И вот, после каких-то четырех лет, эта квартира стала моей. Заселился в нее полгода назад. Спальню сделал в бывшей комнате отца, и именно в этой комнате меня и стали посещать мысли о самоубийстве. Первый раз — когда Юра ушел на три дня после того, как я соврал, что он мне противен. Второй раз — после моего звонка ему, когда я сказал, что все кончено, а он психанул. Моя жизнь тогда тоже как будто закончилась. Неделю я маялся, просыпался и засыпал, обдумывая план самоубийства. Потом вдруг спохватился, подумал, как нелепо было бы повеситься или порезать вены в той же самой квартире, что отец. Вообще, как нелепо и подло убивать себя, в то время как всю свою сознательную жизнь ругал отца за самоубийство. Если бы у отца был такой человек как я, он бы не покончил с собой. Моя мать не годилась, она не понимала ни его, ни своей роли в его жизни. А ему всего-то нужно было простого понимания. Ну, и денег тоже. Подлинное искусство редко когда может служить средством зарабатывания денег, и заниматься им может только или очень обеспеченный человек, или тот, кого обеспечивают другие. Не знаю, как так стало, но сейчас, когда между нами все кончено, я отношусь к Юре как к своему ребенку, я чувствую за него ответственность, горжусь им, как будто это я его «сделал». Все могло быть иначе, но я испугался сделать его своим и привязать к себе. В Юре для меня была больше всего ценна как раз его независимость, его вечный вид, что «его это не касается». Он ведь никогда не просит, не вымаливает, не заискивает. Это невероятно восхищает и нисколько даже не бесит. Думаю, я обречен на вечное обожание этого человека. (Нет, не угорайте и не стебитесь над этими пафосными фразами, я уже, кажется, слетел с катушек, и меня нещадно несет.) Я говорил, что с легкостью забуду его, но, как всегда, врал. Даже когда говорил, уже знал, что вру. Вообще, я постоянно вру: и себе, и другим. Юра раскусил меня, но в этом меня не прошибешь, такая уж натура. На работе и с друзьями притворяюсь, что я сильный, что у меня все хорошо. Прикидываюсь умным и начитанным со случайным собеседником. Вру себе, что смогу когда-нибудь без дрожи в руках вспоминать, как Юра играл мне, мне одному, свою раздирающую душу музыку тем последним вечером. Скорее всего, я вру и вам, читатель, вру, что никогда больше не стану марать вордовский лист своим нытьем.