Kill the King

«… Марш. Сколько в своей жизни любой человек мог слышать марш? Раз, два, а может сотню? Всё зависит лишь от того, как часто люди ходят на похороны, свадьбы или же дни победы. Правда, не так… всё зависело, раньше. Теперь марш – это сама жизнь. Бой барабанов, стук тяжелых сапог по камням, пропитанных кровью, запах сажи, дыма и сожжённой кожи – всё это уже настоящее. Марш – это настоящее. Это утро, день, вечер и ночь. Ты не спишь и видишь солдат, которые маршируют на три счета – а потом ты спишь, и во сне к тебе приходят солдаты, которые маршируют, маршируют и снова маршируют! Мы, конечно, в этом не виновны. Мы просто защищаем границы, просто хотим быть в безопасности – а сейчас лишь армия может дать безопасность. Меня зовут Джордж Бейн, сейчас ноябрь 2014 года, прошло три месяца с нового начала – и это всё, что имеет значение…» - А ещё клякса, которую он поставил поверх печати. Фырканье, в котором пренебрежительность просто зашкаливает, поднимается на температуру жары после двенадцати пополудни, и шуршание бумаги, опускающейся на пол, будто внимания она вовсе и не достойна. Бумага старая, потрепанная и хрустит, если её придавить черным солдатским сапогом… с фиолетовыми шнурками. Необычно, но в мужчине, который глотает белую кругляшку, видимо обезболивающее от свежего рубца на груди, всё необычно. Эти сапоги, эти черные штаны, эти клинки – кажется, что в черных ножнах – вранье, просто такая сталь, закаленная в печах и крови, - обнаженный торс с новым рубцом, глубоким, если нужна пилюля, и маленькая фиолетовая косичка, торчащая из вихря черных волос. Свечи рисуют на смуглой кожи свои узоры, длинные пальцы постукивают по краям стакана. В глазах говорит раздражение золотым ядом и вертикальным зрачком, становящимся тоньше и тоньше: - Он завещал мне клан, и теперь он завещает мне всю эту рухлядь? Снова пренебрежение в кивке на стопку старых листов – нет адреса, нет марки, но почерк – один, печать тоже. Это нельзя назвать письмами, но легко можно назвать дневником, главное найти нужную дату – вот только зачем? В чем польза? Это неясно новому Королю, но вот старому советнику всё банально, поэтому он и посмеивается. Он сидит, вытянув ноги, положив руки за голову и медленно насвистывает – плевал он на старые пословице о свисте, сейчас все другое, свист уже спасение, а не пророчество беды. - Это не рухлядь… это его послание тебе, чтобы ты стал Королем, Бейн. - Я и есть Король, - легкий смех лишь раздражает, отчего кошачьи глаза сверкают вспышкой, свечи потухают, голос становиться злым и шипящим, - Ты сам так сказал, Валентин! Слышится шорох, потом звук чирканья, вспышка света, и одна одинокая свеча загорается, освещая насмешливое лицо Валентина: улыбающиеся глаза цвета горького шоколада, черные волосы – чертовы косички – легкую небритость – чертовски нравиться дамам. - Магнус… ты – воин, но не Король. Ты стал ним, официально – но моя забота сделать тебя ним полностью, и письма твоего отца нам очень помогут, если ты научишься видеть в них скрытый смысл. - А он есть? Бейн фыркает и шипит, уже от боли, потому что с раной встать получается гораздо сложнее. - Во всем есть смысл… даже в том, что случилось пять лет назад – хотя никто его и не видит. Валентин разводит руками, колыхая завороженное пламя свечи, вслушивающейся в эти разговоры, складывает их на груди, закрывает глаза и начинает медленно покачиваться. Он делает вид безразличный, отчего Магнус лишь машет рукой, отворачиваясь к окну, и вглядывается в темный закат нового дня, который теперь практически старый, ведь наступает время ночи: время убийств, насилия, крови – всего того, что показывает хищник ты или жертва. Магнус – хищник. Это он понял давно, задолго до своего первого убийства. Это было время, когда всё только начиналось. Вторая неделя после конца всего, что могло быть. Дни, когда мама ещё была жива. Дни, когда он был просто мальчишкой, когда клана ещё не было, когда люди лишь начинали понимать, что произошло с этим чертовым миром. «… Нью-Йорк, Большое Яблоко, город возможностей и власти – так было, ещё две недели назад. Высокий парень с фиолетовыми дредами, в кожаных одеждах, солдатских берцах сидел на высокой крыше, смотрел вниз и был шокирован. На улице была солнечная погода сентября, теплое утро с легким ветерком, когда дети спешат в школу, а остальные по их вроде интересным и вроде важным делам – но сегодня никто не спешил. Сегодня этот паренек видел лишь пустые улицы, голодных собак, которые бродили по городу в поисках пищи, стайки мелких крыс, перебегающих улицу на красный – даже если это крысы, даже если он не горел – и людей, которые убивали людей. Он видел внизу трех человек: двух мужчин и одну девочку. Он видел, как один мужчина защищал девочку и еду – хлеб, молоко и мясо – а второй нападал с ножом. Паренек лишь качал головой на каждый выпад – неумело, скованно, скомкано, да и у противника пистолет – нет шансов. Паренек считает вслух до трех, а потом раздается выстрел – не дыма, как в фильмах, не криков – лишь стук тела и кровь, расползающаяся по сухой земле. - Жарко… Хриплый вздох и кашель срываются с обветрившихся губ. Паренек думает, что это жестоко, быть таким, как он, но вспоминает, что жара теперь нормальное явление, и если видишь бутылку жидкости: пистолет не остановит. Он не знает, как и почему, но стоит шагнуть вниз с крыши, как он оказывается на земле, вступив в лужу крови, улыбаясь обожжёнными губами и сверкая вертикальным зрачком. Конечно, видит испуг, слышит крики ужаса и непонимания, видит дрожание руки с пистолетом – но всё в секунду выключается: остается лишь цель – бутыль молока, а остальное не имеет значение. Не замечает даже, как шагает, а слышит лишь хруст костей, крик боли, и вот уже теплые капли соскальзывают в рот, отчего наваждение проходит, он видит творение рук своих: сломанная рука, девочка в слезах, растоптанный хлеб, пропитавшийся кровью, на который нападают дикие крысы. Выглядит жутко, ужасно и пугающе. Жидкость разливается по асфальту, стук бутылки оглушает всю эту громкость, а пятки… ох, так его пятки ещё не сверкали. …» - Ты помнишь свой первый раз? Голос Магнуса слышится глухим в темноте. Закат прошел, ночь вступила в свои права, скоро польется кровь ручьем, но пока есть время затишья: его хочется разбавить. - Первый раз чего: убийства или просто? Валентин поднимает одно веко, щуриться от яркости свечи, задувает её. Наступает свежая темень; веко закрывается вновь. - Просто, - на окне узорами рисуется дыхание, - когда ты понял, что ты Асен, а не Хост? - А разве есть разница? - вдох, скрип кресла, выдох, - Бейн, все это сущие глупости! - Нет! Раздраженный всплеск золота в зрачках, но это никак не меняет настроение Валентина. Он не двигается с места, лишь покачивается на пятках, заставляя скрип раздаваться чаще. Ему забавно, всё это он уже видел у Джорджа – одно лишь отличие, Джордж был его ровесник и друг, а Магнус – пф, мальчишка, который не может править, но должен. Его жалко… слегка, ведь нет никакой уверенности, что он доживет до рассвета на этот раз – слишком самоуверен. - Я убиваю и ты тоже, так что все равно на расы, на деление, на энергию. - А если мне интересно? Магнус отворачивается от окна, задергивая шторы. На улице уже стало твориться безумие, кровь летит на стекло, скоро полетят человеческие ошметки – неприятно. - Ты все равно не поймешь… - вдох и выдох, щелочка в глазах, чтобы посмотреть на реакцию ночи, - Я расскажу тебе позже. - Когда позже? Валентин улыбается, забавляясь нетерпеливостью этого ребенка. Магнус действительно ещё ребенок, кровь не любит. В этом мире нужно уметь любить кровь и смерть, а он её призирает – хм, все же Джордж был прав, что до последнего не пускал его на трон: Бейн абсолютный ребенок, абсолютно не готов. Советник смотрит на метание Короля по комнате, на зажигание свечей, даже если ему это не нужно – ещё одно детское ребячество, боязнь темноты и призрение к ней. - Хватит, - Валентин потягивается, поднимаясь на ноги, - Сядь. Расы действительно не важны, власть энергии тоже: важен лишь опыт и наличие командного голоса. Бейн моментально садиться в кресло, прилежный ученик, шипит от легкой боли, но закусывает губы до крови, стоит советнику бросить взгляд в его сторону. Валентин шагает тяжело – сказывается недавнее ранение, отражающийся новой руной на коже и головой, насаженной на кол в его спальне – после берет один из листков, пробегает по нему глазами и протягивает Бейну: - Расскажу, когда прочтешь и поймешь это. - Ты опять? Магнус закатывает глаза, но листок берет. Валентин протягивает руки к коньяку, открывает бутылку, плескает янтарную жидкость в стакан и ждет красноты щек от ярости, бегающего взгляда и отвращения. Губы только успевают смачиваться в коньяке, а краснота появляется, листок летит в сторону: - Я не буду читать этот бред! Голос бешенный, отчего советник раскатывается смехом. - Это не бред. Тон поучительного старика, но насмешку никак не спрятать. - Нет, бред! Магнус хмурится, складывая руки на колени, притягивая их к себе, и недовольно шипит, когда Валентин снова смеется. Ему не нравиться, когда над ним смеются, да ещё и так явно. Король, он, черт возьми, или не Король! - Хорошо, я прочитаю полностью – но это бред. «Я всегда думал, что нет ничего слаще меда и конфет с фруктовой начинкой, но я ошибся. Есть вещь куда более сладкая, более сочная и спелая. Об этом можно писать стихи, говорить поэмами, а после – после смотреть и наслаждаться одним лишь видом этих спелых и сочных… грудей. Боже, многие не понимают прелесть женской груди! Но она есть, она всегда с нами, с детства мы пробуем грудь на вкус, эти коралловые соски с каплями теплого парного молока – звучит извращено, но стоит один раз попробовать спелую женщину, и вы не сможете отказать себе в удовольствии. Я помню, когда впервые попробовал парное молоко. Я был ещё молод, Марта была моложе меня на пять лет… а Бейн – эх, малыш, иногда я так хочу сказать тебе, насколько вкусное молоко было у твоей матери – но ты так мал, ты ничегошеньки не поймешь… Тебе было полгода отроду, она уже почти не кормила тебя – не кормила, потому что я был её ребенком: я приходил к ней поздно вечером, когда не нужно было лечить людей, забирался на кровать и усаживал её на свои колени. Она была уже сонной, её густые каштановые волосы были раскинуты по плечам, прикрывая разбухшую от избытка молока грудь и покрасневшие соски, с которых белесыми каплями стекало молоко… Ты когда-нибудь думал, почему ты так сильно любишь молоко, Бейн? Все дело в твоей матери – в твоей необыкновенной матери, сынок. Она никогда не была пассивной: она всегда сама протягивала мне грудь, приподнимая её руками, вкладывала свои соски в мой жаждущий рот и требовала, вечно требовала, чтобы я сосал их. Твоя милая матушка говорила: - Сильнее… ох, Джордж, сильнее… А после впивалась своими маленькими ручками в мои плечи, царапала кожу коготками – и не было лучше наслаждения, чем быть с ней в те мгновения, когда она кончала и билась в экстазе на моих коленях, а мои пальцы чувствовали влагу на её… А впрочем, тебе не понять меня, сынок. Ты не умеешь так любить… и никогда не сможешь. Твой папа, Джордж Бейн, от 25 ноября 2015 года… с годовщиной твоего убийства матери, Магнус» Горящие от ярости глаза приводят Валентина в веселое расположение духа: мальчик бывает забавным, не понимая важных вещей. Описание не эротики, а дорогих сердцу вещей – лишь истинный король может поделиться со всем миром самым сокровенным. А последняя фраза – что ж, Джордж был чокнутым, под конец жизни совершенно: это Валентин ещё пощадил чувства Бейна младшего. - Тебя что-то смущает? Молчать бессмысленно, лишь распалять жар неправедного огня в крови. - Ну… - покачивание на пятках и сарказм в голосе, - может то, что это сплошное извращенное порно? Валентин качает головой, застегивая последние пуговицы рубашки, пряча свои метки за толстой броней: пора идти в патруль, и здесь начинают иметь значение «расы» – он Асен, не Хост – ему нужна и броня, и защита, и лазеры, на самый крайний случай. Он видит, что Магнус тоже поднимается, натягивая на свои ранения хлопковую футболку, чтобы отправиться в патруль – советнику хочется закатить глаза, ведь это вверх идиотизма. Его отец никогда не ходил в патруль, потому что Короли правят, а не патрулируют… Но разве простому воину это объяснишь? - Ты никуда не идешь. Сурово, но дети на войне ему не нужны, даже если дети убивают одним ударом и мыслят себя взрослыми. - Иду. Упрямство и самоуверенность… качества мертвеца. - Нет… ты ничего не понял из письма, ты не идешь. Магнус поджимает губы, а пальцы скользят по клинку. Валентин закатывает глаза – они оба знают, что это не приведет к результату, лишь к разрушениям хорошей мебели. - Что тебя смутило? Вопрос о письме, лишь правильный ответ даст разрешение. - Мама… он говорил о ней, как о шлюхе. Валентин хмыкает и качает головой: - Нет… он говорил о ней с любовью, как говорят о самом ценном в своей жизни. Магнус приподнимает бровь и фыркает. У его отца не было ценного, Бейн уверен в этом. Его единственная ценность – это его клан, но не любимая женщина, не сын. Он никогда не поздравлял его с днем рождения, никогда не отмечал дату её смерти – а эта записка лишь отговорка от неё, опошление её образа. Здесь нет любви, его отец никого не любил. - Зря ты так, - Валентин смотрит на часы, понимая, что опаздывает на патруль уже на минуту, а это равносильно приступам смерти в городе, - хорошо, идем. Но мы не двинемся дальше, пока тебя не перестанет это смущать. - То есть, - фырканье и рык, - я стану Королем, когда перестану краснеть, читая как мой отец трахает мою мать?! - Да. Ответ тихий и короткий, это правда. Валентин понимает, истинный король из Бейна получиться в двух случаях: он поймет, о чем всегда говорил его отец и за что боролся, или же его полюбят – и тогда жизнь научит его понимать. Но, думается, что первое произойдет быстрее второго: ведь сложно полюбить того, который не понимает любовь. Магнус обгоняет Валентина, не для того, чтобы быть впереди, а для того, чтобы не видеть его умного взгляда и закатанных глаз. Хочется съязвить, что ещё немного, и они закатятся окончательно – но это будет призраком ребячества, а Королям оно не положено. Бейн натягивает на себя черный плащ, закрывает лицо темной вуалью, оставляя открытыми лишь глаза, которые темнеют от прилива энергии, что лампочки мерцают и лопаются над ним. Он – хищник, он выходит на свою охоту, на свою территорию – теперь можно всё, что угодно. Темные коридоры мелькают перед глазами, выпуская на яркую улицу, до краёв заполненную светом. Нет и пяти шагов, чтобы не горел костер, освещая собой небольшой уголок света до следующего уголка. Магнус недовольно кривиться – костров слишком мало, жара в воздухе недостаточно, есть темные пятна, которые будут служить мишенью для отшельников, ждущих свои жертвы. - Больше огня, капитан, больше огня. Магнус кидает слова в сторону немолодого поджатого мужчины. На нем кожаные одежды, красные перчатки, топор за поясом и обветренное лицо. На его щеке стоит клеймо, выжженное каленым железом – бывший раб, но практика показывает, из рабов самые лучшие послушники: капитан уверенно кивает и двигается к кострам. Возле каждого костра стоят по одному воину: черная одежда, спрятанное лицо, кинжал в рукаве – капитан двигается от одного к другому, стараясь не становиться в тени, и огонь разгорается ярче. Треск бревен поднимает настроение, хищник внутри скалится и расслабляется, пальцы разжимают рукоять, вуаль колышется от выдоха. Надежда есть, пусть маленькая, но есть. Быть может сегодня всё будет тихо. Всё ведь и так тихо… кроме что тяжелого дыхания Валентина, который настолько насторожен, что его напряжение ложиться стеной вокруг него, давит на Магнуса, чувствуется стеной, сжимающей в своих объятьях. Валентин – Асен, жертва, его страх борется с яростью, давая сногсшибательный коктейль в отрицательном значении: воины отступают на шаг от них. Это плюс – все бояться приблизиться к новому Королю; это минус – сам король старается к себе не приближаться: больно, неприятно, тесно. - Успокойся. Вдох и выдох, Моргенштерн, вдох и выдох. Обход всегда начинается с правой стороны, правой ноги, с правового человека, и этот человек всегда Валентин. Он поворачивает на девяносто градусов, складывает руки на поясе и начинает шагать маршем. - Сегодня все будет в порядке. Магнус говорит уверено, поворачивая следом, а Валентин, затягиваясь тяжелым низким дымом самокрутки, скалится невидимому собеседнику. - В порядке? – Валентин оглядывается, выдыхая клубы дыма в высоту, - Мы здесь уже неделю, нападений на лагерь было в четыре раза больше, чем за последние полгода… интересное у тебя «в порядке», Бейн. Сарказм, да. Неприкрытый, да. Но Бейн давно к этому привык. Он столько раз бывал в битвах с этим сытым смертельным тигром, что его ворчание можно списать на недосып. Конечно, всё гораздо серьезнее, но Магнус никогда не спрашивает об этой серьезности, хотя догадывается, а советник не говорит, хотя и мог бы – ведь уже не больно и не страшно. - Но ведь мы живи… значит, все в норме. Магнус не прибавляет шагу, не повышает голоса, но между ними лишь три шага, так что слышно только им: и это неплохо, обычным воинам не стоит знать такие фамильярные отношения, пойдут ещё разговоры о любимчиках. Костры пылают ярко, шепот человеческих голосов раздается то тут, то там. Дым от самокрутки раздражает обоняние хищника, но стоит сместиться восточнее, как дым уже пролетает мимо, а обзор не нарушен. Ничего не меняется, ничего не раздражает взор, ничего не трево… - Моргенштерн. Шепот, подобный ветру, останавливает Валентина. Хищник внутри Магнуса замирает, чувствуя опасность. Глаза беспокойно сужаются, зрачки ловят всё подозрительное – и находят лишь костер, искры которого летят высоко, но не опускаются. Они замирают, зависают в воздухе. Бейн считает про себя каждую искру, следит за любым движением, а потом делает шаг назад, ведь только сделав шаг можно увидеть всю картину… ужасную картину. - Вниз! - крик пронзает тишину ночи, Валентин дергается в сторону Бейна, но тут же падает, слыша, - Пиктограмма! Это не вой сирены, не учебная тревога, не предупреждение – эта сама смерть стучится в открытые окна. Магнус падает на землю, прикрывая глаза руками, вуалью – ведь это самое слабое место. Воины кидаются врассыпную, падая на землю и стараясь слиться с ней. Валентин ползет вперед, защищая Короля: в туже секунду ночь разрывает взрыв – искры сложились в символ, символ вскипел, и ночь загорелась. Все, кто вблизи двух метров взрываются изнутри: их опаляет жар, их разрывает на куски – плоть человеческая с кровью, пахнущая жареным мясом, разлетается по улице. Все, кто не успел закрыть глаза, слепнут – с их глаз течет кровь, глазные яблоки иссыхают, ресницы опадают – им больше не суждено видеть этот мир. Костры вспыхивают и гаснут, темнота торжествует. Секунда молчания, а следом – крики: - Зажгите костры! Чирканье, синие вспышки, редкие полоски нового огня. - Сколько раненых? Перекличка, пересчет по стонам, собирание мяса. - Хватайте оружие! Лязг оружие, перевод курков, стук топоров. - Ваше Высочество! Где Король? Ваше Высочество, отзовитесь! И крики, крики, крики. Встать на ноги сложнее, чем может казаться. Магнус поднимается тяжело, шатаясь, пытаясь стать ровно. Кругом стоит шум, но его не слышно из-за звона в ушах – Бейн был слишком близко к тому роковому костру. Его глаза моргают, зрачок никак не хочет быть вертикальным, лицо обожжено, руки в крови, ноги скользят по кускам плоти. Он чувствует вырвавшуюся энергию повсюду, её всплеск дезориентирует. Хищник внутри воет, скребет когтями и рвется наружу, пытаясь понять, где его жертва. Зрение тусклое, расплывчатое, глаза слезятся. Обернуться налево – Валентин пытается встать. Он выглядит лучше, был дальше от взрыва, но кровь бежит по его лицу. Обернуться направо – к ним бегут воины, кричат о воде, об огне, о защите. Кругом снова полыхают костры, слышаться стоны, бегают люди. Кругом суета. Хищник мечется внутри, зрачки вспыхивают чернотой, пытаясь поймать лишнее биение сердца – стук врага, но ловит лишь яркий всполох света… и мир растворяется. Свет озаряет одно из пустых и темных окон тех заброшенных многоэтажек, которые раньше были популярны. Это не сигнал тревоги, не сигнал к действию – это лишь фонарик, чирканье спички и пороха – показуха перед кончиной. Чьей? Врага? Магнус не уверен. Он смотрит на мир с точки зрения человека, но сейчас на мир смотрит хищник внутри него, Хост. Хост всегда смотрит на мир энергии, а не веществ, на потоки силы и времени: мгновение, когда мир замирает, время не течет, а свет обрисовывает прозрачно-молочную кожу, затянутую в черные одежды, объятую силой древней энергии. Настолько мощной, что хищник скулит и бьется об клетку плоти, пытаясь сбежать. Зрачки сужаются, краснеют, наливаются кровью лопнувших капилляров, пальцы сжимают черные клинки, клыки блестят в ночи отражателями, а всё тело вспыхивает цветом золота перед встречей со смертью. Враг не отвлекается на эмоции. Его пальцы держат тетиву, стрела в синем пламени поднимается выше, готовая пронзить тело бедного Короля, но все замирает при встрече холода серебра и жаре золота: вертикальный зрачок горит золотым пламенем против яркой синевы темного круглого черного зрачка. Чёртового круглого зрачка! - Клерик… Хищник внутри рычит, Магнус шипит, пригибаясь к земле – и мир дергается, бежит вперед, догоняет себя… Воздух снова черный, свет снова тухнет, а стрела, уже не объятая пламенем, рассекает воздух и впивается в холодный металл лезвия – последнее мгновение, Бейн успевает поднять оружие. Шум настигает его, зрение возвращается – мир приобретает человеческие краски, и ярость настигает его. Ярость от неверия. Это не просто очередной убийца, это философ из рода Клериков – один из полсотни убийц – жестоких людей, никогда не промахивающихся, черные смерти в синем огне. Которые должны быть мертвы уже три года, по словам одного Асена. Валентин не успевает подняться, когда его подбивают под колени. Король сверкает глазами, приставляет клинок к горлу старинного советника. - Ты говорил моему отцу, что убил их всех! Шипение, как предвестник жестокой казни. - Тогда почему я вижу их живыми?! Бейн швыряет к ногах Валентина черную стрелу с ярким голубым оперением. Клинок впивается в кожу поверх черной руны, кровь окропляет краску, и мальчишка мальчишкой, но Моргенштерн понимает - сегодня ему отсекут голову.