Бес

День первый. Голова гудит от усталости, в желудке со вчерашнего дня пусто, а тонкая шелковая туника, позаимствованная у брата, намертво припечатана полуденным летним солнцем к липкой коже. Минхо уже который день ищет легкий заработок, продавая свое молодое красивое тело в качестве натурщика местному бомонду, но в районе известных творцов в его «товаре» пока не нуждаются. Здешние жители явно не рады подобного рода гостям и не спешат отворять тяжелые парадные двери, но пустые карманы и урчащий от голода живот заставляют ненадолго забыть о своей гордости. Стук дверного молотка рикошетом отбивает удары в затуманенную жарой голову, когда очередная массивная дверь неожиданно распахивается. Парень молниеносно расправляет затекшую спину, стараясь как можно выгодней продемонстрировать дворецкому рельефность своего молодого поджарого тела и, навешивая на полные вишневые губы дежурную улыбку, устало произносит: — Натурщик. Недорого. Позирую обнаженным. Старик презрительно поджимает губы, понимая, кто перед ним стоит. — Ждите здесь. Я доложу господину о ваших услугах, — и удаляется с таким видом, будто идет испрашивать аудиенцию у императора. Переминаясь с ноги на ногу, Минхо с интересом разглядывает высокий купол потолка передней, и огромную, на всю стену, картину, и золоченые подсвечники, ярко бликующие в затемненной прихожей. — Следуйте за мной. — Дворецкий неуклюже шаркает туфлями по гладкому полу, жестом указывая юноше приблизиться. Парень осторожно ступает за прислугой по темной лестнице, ведущей на второй этаж. Он предвкушает теплый ужин и холодное вино из погреба, и то, что в его сумке, перекинутой через плечо, наконец-то заведутся деньжата, и то, что несколько дней — а если повезет и целую неделю, — можно будет жить в этом шикарном уютном доме. Минхо ненавидит ночь с тех времен, когда был вынужден покинуть родной дом в поисках лучшей доли. Ее холодные туманные объятия и напряженный короткий сон, чующий любую опасность, ее резкие звуки сквозь мертвящую тишину, и вот уже наступление сумерек вызывает привычную тошнотворную волну. День второй. Закрытые ставни не пропускают ни толики солнечного света, и лишь дрожащие тени пугливых тонких свечей оттеняют светящуюся ауру полуобнаженного молодого тела. Кривые тени от глухо потрескивающего пламени пляшут на стенах. Неподвижные мышцы затекли так, что впору завыть. Минхо почти сутки позирует молодому красивому господину, не смея перечить и попросить даже глоток воды. Когда еще за работу натурщика заплатят так щедро? Золотые монеты в холщовой сумке оттягивают дно, и что до того, что известный художник обращается с ним как с бездушной болванкой? Юноше нельзя двигаться, и он украдкой, уголками глаз, с интересом разглядывает молодого хозяина. Он, несомненно, хорош собой, в противовес тем зазнавшимся высокопарным «гениям», с которыми обычно приходится работать. Медные раскосые глаза, точеные скулы, придающие лицу аристократичность, смоляные волосы, уложенные при помощи воска и оттого отливающие глянцем — Минхо уже немного привык к его ослепительной внешности, позволяя себе пристально разглядывать того, когда художник сосредоточен на работе. Тонкий и изящный, как статуэтка, он притягивает взгляд как магнит, помогая коротать время, разглядывая того по частям. Парень подмечает кружевные манжеты белоснежной блузы, края которых перепачканы в краске, и огромную брошь на шее с темно-зеленым изумрудом, которая стоит, наверное, целое состояние, и то, как подолгу, пристально молодой художник с зависшей в воздухе рукой с кистью вглядывается в его глаза. Под вечер становится немного прохладно, и Кибом бросает короткое «прикройся». Красивый господин присаживается на обитый козьей кожей табурет и, придвигая емкость с жиром, приступает к разведению красок. Кажется, что он совершенно забывает, что в покоях находится кто-то еще, кроме него, потому что из его уст вдруг раздается тихое пение. Хозяин дома напевает под нос популярную в этих краях песенку, и Минхо чуть было не начинает ему подпевать, когда красивый баритон уверенно набирает силу на высокой ноте. Минхо чуть не наворачивается со своего пьедестала — в его голове не укладывается, как такой хрупкий юноша может иметь настолько мощный голос. Натурщик любуется ловкими монотонными движениями длинных пальцев, вдыхая полной грудью запах свежей краски, но Кибом, натыкаясь на пристальный взгляд больших черных глаз напротив, резко замолкает, будто споткнувшись. — Можешь идти. Ты свободен. День третий. Юный натурщик вальяжно располагается на самодельном пьедестале, занимая нужную позицию и выгодно демонстрируя хозяину дома крепкое молодое тело. Кибом подходит, аккуратно расправляет складки пурпурной материи, ниспадающей с плеч модели, и спешно отводит взгляд, нечаянно встретившись глазами с красивым юношей. Прерывистое дрожащее дыхание, как верный спутник последних дней, и юный гений отчаянно пытается унять его. Но безуспешно. Почему приходится прикладывать столько усилий, чтобы оставаться беспристрастным? Почему так неуютно вблизи этого крепкого, пышущего здоровьем, простолюдина? Он давно научился абстрагироваться от чарующих прелестей крепких молодых моделей, но в этот раз, почему-то все идет не так. Безразличность приходится играть, а каждый взгляд на красивого юношу — как удар под дых. Кибом чувствует, как поднимается с земли отчаяние. Вверх, заполняя доверху, растекаясь неведомым жаром по телу. Кибом душит его работой, изматывая себя многочасовыми сеансами, но ломаные линии на холсте совсем не копируют идеальный силуэт, а краски резонируют между собой так, что хочется задуть все свечи разом. Молодой художник еще помнит ту страшную историю, рассказанную учителем про некого Джузеппе — итальянского мальчика, сбежавшего из дому со своим ослепительно красивым натурщиком: его отлучили от церкви за нарушение Божественного закона. Время стерло из памяти детали легенды, но страх быть преданным анафеме за мужеложство, прочно укоренился где-то в центре его вселенной. «Никто не должен знать» — его личная мантра. Его прочный кокон. Его картина кровью. Так уж вышло, что мраморный рельеф мышц привлекает его еще со времен академии. Манит, зеркалом отражаясь на холстах многочисленными безликими телами, будоражит юную кровь, восхищая безукоризненной симметричностью линий, слепит свечением молодой кожи, заставляя сутками смешивать краски. Но нет ни одной картины в его доме, которую бы не хотелось уничтожить. — Ты можешь остаться на ночь в доме, — тщательно протирая кисти о ветошь, бросает Кибом. Как можно небрежней. Без цвета в голосе. — Благодарю, сударь. Вы очень добры. Добавить немного старого золота, вот здесь — в уголок глаз… И толику темной охры. Кибом рисует всю ночь, по памяти, но наваждение огромных черных глаз передать на холсте так и не удается...