Бес

День четвертый. Кибом открывает глаза и лениво потягивается в кровати. Утро врывается в комнату вихрем повседневных звуков: лязганьем кухонной утвари на нижнем этаже, шарканьем ног дворецкого и пронзительным скрипом старой решетки главного камина в передней. Как обычно, жизнь в доме просыпается и заводится, как слаженный часовой механизм, где каждая шестеренка выполняет свою функцию, но есть одно обстоятельство, заставляющее уголки губ молодого художника приподняться вверх: юный прекрасный натурщик спит сегодня в его доме. Ему нравится знать это. Чувствовать это. Думать об этом. Присутствие ослепительного юноши в доме заставляет его мыслями возвращаться к этому факту постоянно, чтобы Кибом ни делал и где бы ни находился. Руки обхватывают подушку, сильно прижимая к животу, — так сладко предвкушать, как его кисть будет повторять плавные изгибы прекрасного тела, как будут искриться черные зрачки в полумраке мастерской, как пугливо и покорно юноша будет выполнять все его приказы. Так хорошо лежать и думать о нем, будто тот совсем близко. Мысли острые, запретные, будто тонкий лед, но ему отчаянно хочется снова видеть прекрасного натурщика, и Кибом решительно сбрасывает с себя тяжелое пуховое одеяло. Бахрома дверной занавеси несколько раз дергается под напором отворяемой двери, и в проеме показывается склоненная седая голова. — Доброе утро, господин. — Дворецкий распахивает тяжелые портьеры на окнах, и яркий солнечный свет тут же выстреливает длинными неровными полосами в утренний полумрак. Мужчина молчит, выполняя рутинную домашнюю работу, и Кибом, настороженный непривычной тишиной, понимает — его верный друг и преданный слуга чем-то очень рассержен. — Доброе утро. Что-то случилось? — Негоже оставлять простолюдина на ночь в доме, господин. — Мужчина наклоняется, чтобы поднять домашние туфли хозяина. — Он может что-нибудь украсть. — Перестань ворчать понапрасну. Лучше позови его после завтрака в мастерскую. — Художник вставляет ноги в поданные слугой башмаки, делая тому знак рукой удалиться. — Да… и не вздумай сбавлять цену за его работу: плати ему исправно золотой в день, как и условились. А то я тебя знаю, старый скряга. — Кибом нежно улыбается, легонько сжимая плечо дворецкого и подталкивая того к двери. Старый слуга укоризненно качает головой — ему совсем не нравится их новый дерзко красивый постоялец. И то, как молодой хозяин на него смотрит. Кибом спешно приводит себя в порядок и, перепрыгивая через ступеньку, врывается в пока еще пустую мастерскую. Тяжело дыша, он опускается на табурет и вспоминает, что сегодня, впервые, напрочь забыл об утренней молитве. Испуганно мазнув глазами по незаконченному портрету, Кибом судорожно рисует в воздухе святой крест и отчаянно молится о смирении своего духа, взбунтовавшегося под напором бездонной глубины черных глаз.

***

Минхо тщательно готовится к сеансу: гоняет прислугу, чтобы немедленно нагрели воду и помогли ему вымыть голову, спешно сушит волосы над раскаленной плитой в большой кухне, а после тщательно, гребнем с частыми зубьями, собирает их в низкий хвост, перехватывая черной шелковой лентой. Он знает, что ослепительно хорош сегодня, демонстрируя молодому хозяину изгиб длинной красивой шеи. — Кто разрешил тебе убрать волосы? Художник подходит, тянет за кончик шелковой ленты, завороженно наблюдая, как рассыпаются черные блестящие волосы. Не ведая, что делает, пропускает их несколько раз между пальцами, как песок, и слега взъерошивает, равномерно распределяя на плечах модели. Прикосновение длинных пальцев заставляет вздрогнуть. Потому что от них теплыми ручейками разбегается нечто неведомое, заставляя мучительно сглатывать, и парень из последних сил старается не показывать хозяину свою глупую мальчишескую растерянность. — Тебе холодно? — Минхо выдавливает из себя тихое «нет, господин», но красивый хозяин уже отстегивает брошь с темно-зеленым камнем и, спешно сдергивая со своих плеч тяжелый сюртук, подходит и набрасывает его на плечи полураздетого юноши. — Сегодня я буду работать над твоим лицом. Нет нужды сидеть полуголым и стучать зубами. — Кибом устало улыбается, будто старому другу. У Минхо кружится голова от незнакомого запаха, исходящего от еще теплого кардигана, от уверенных плавных движений порхающей кисти в руках художника. Каждый мазок как прикосновение — дерзкое, вторгающееся, заставляющее забыть о смирении. Туманная поволока раскосых глаз имеет над ним странную власть — он горит, когда художник привычно всматривается в его лицо, скользит глазами под сюртук, почти дотрагиваясь взглядом до оголенной кожи и отпуская свои мысли на волю, чувствует, как алеют щеки от греховных желаний, забивших его голову до отказа. День пятый. — Губы… — Что, господин? — Губы сухие. Оближи их. Парень медлит, не понимая, чего хочет от него хозяин: перед сеансом он всегда покрывает губы блестящим вишневым гримом, купленным недавно в лавке парфюмера. Минхо нервно сглатывает, осторожно увлажняя языком нижнюю губу, и вздрагивает от резкого: — Еще! Розовый язычок как взбесившийся маятник, и Кибом почти осязает, как шершавыми стенками он касается неба. Его неба… — Еще! — Что еще? — почти хнычет Минхо. — Я не могу рисовать, когда у тебя такие сухие губы. — Стук собственных шагов пульсирует в голове. Громко. Как наваждение — ближе… Эта покорность в глазах как наказание. Эта вишневая манящая плоть как испытание, посланное свыше: попробуй — откажись. Кибом не замечает, как оказывается совсем рядом: тепло его тела пускает молнию в солнечное сплетение — между лопатками жарко. Горит, выжигая в груди огромную дыру. Кажется, что рядом запущен хронометр, отсчитывающий последние секунды до его грехопадения; кажется, сам дьявол позирует ему сейчас, завлекая в свое сладкое логово. Нельзя, нельзя… Нельзя! Но движения собственного тела больше не подчиняются внутренним приказам, и первое прикосновение губ бьет в голове церковным колоколом. Бом-бом… Спешно… Жадно… Разбивая хрупкую тишину, горячие губы скользят по идеальному контуру, встречаясь с осторожными неуверенными движениями навстречу. «Изгнание» — на кончике влажного языка, «изгнание» — шею обматывает крепкая веревка — не вздохнуть. Запретный плод так сладок, что кисти с палитрой летят на пол, смешиваясь в причудливые извилистые ручейки. Одно целое. Один цвет. Кибом вздергивает Минхо вверх за предплечья, надрывно дыша в его сомкнутые веки — натурщик заметно дрожит, и гул его тела Кибом чувствует где-то внутри себя. На подрагивающий подбородок ложится большой палец, очерчивая каемку влажной вишневой плоти, чтобы после, мазок за мазком, повторить движениями пальцев губами… Красная ткань медленно сползает с гладкого тела, прячась в тонких длинных пальцах художника. Вот она — истинная гармония, которой он так долго не мог достичь на своих полотнах. Вот оно — настоящее искушение… — Мой шедевр, моя картина… — шепчет в губы молодой художник, перебирая длинными измазанными в краске пальцами черные густые волосы натурщика, — мой мальчик… Минхо тает от расползающейся неги, как воск горящих повсюду свечей, но что-то внутри предостерегающе пульсирует, чем могут закончиться подобного рода утехи. — Господин… — боязливо отвечает юноша-модель. — Сюда могут войти. Пламя свечей, ведомое дьявольским дуновением, посылает свои блики мелкой сыпью по стенам огромной комнаты и застывает… в правильной форме. — Прочь! Поди прочь, шлюха! — Бардовая драпировка, зажатая в руке, летит в лицо натурщику. — Прочь! Тяжелая дверь, закрывшись, сотрясает стены, вибрацией передавая и отрезвляя немного обезумевшего художника. Кибом падает на колени перед распятием и отчаянно просит Всевышнего поскорей очистить его душу от низменных помыслов. Будь проклят этот мальчишка, заставивший его за несколько дней так потерять разум…