Бес

День седьмой. Рисовать дрожащими пальцами плавные линии тела, пробуя на вкус теплые краски гладкой кожи. До хруста скрещивать мокрые пальцы, раз за разом называя простолюдина по имени. Хватать губами ритмично приближающиеся губы, умоляя не останавливаться… Кибом готов отдать себя без остатка. Сгореть в своем персональном аду, так жадно вжимающему его в тонкие батистовые простыни. Сгореть дотла, ощущая, как языки пламени из преисподней жадно выжигают твое нутро. Сгинуть до конца. До первых, сумеречных капель рассвета, нагло пробирающихся в мастерскую через узкие прорехи наспех зашторенных окон. До пурпурного марева утра, нещадно разбавляющего черную пустошь ночи и бесстыже подсвечивающего два сплетенных тела, движущихся в унисон. Беспощадно вырывая из ночной защитной мглы. Обнажая их грехопадение перед Создателем. Познавая великую тайну жизни ценой своей веры. *** Кибом крепко обнимает сзади, проводит ладонью по затылку вдоль роста волос, зарываясь носом в ямочку на шее, и медленно втягивает в себя запах молодого крепкого тела. Будто наполняя свои легкие чужим ароматом про запас, он дышит часто и жадно. Он даже не предполагал, что будет так непросто. Непонятно и страшно. Жутко. Больно. — Не уходи… — Воспаленные губы не подчиняются разуму. — Не уходи, мой мальчик. Обжигая мокрыми ресницами, Кибом держится за Минхо так крепко, будто того кто-то силой вырывает из его рук. — Забудь, что я тебе говорил, забудь, забудь… — заполошно перебирает губами художник, будто умалишенный. Натурщик ворочается в кольце цепких рук, сильно обхватывает голову господина руками, пытаясь заглушить цепочку сумбурных слов своими губами — безумный шепот любовника причиняет почти физическую боль. — Спи. — Минхо прижимается солеными от слез губами к сомкнутым векам. Сердце, как изъеденное червями яблоко, еще больше подтачивается дрожанием хрупкого тела у него в руках, и Минхо знает — нет боли сильнее, чем сейчас. — Спи... Юноша дожидается, пока дыхание хозяина дома становится размеренным и спокойным и осторожно выбирается из кокона сбившегося одеяла. До рассвета остается совсем немного. Наспех одевшись, Минхо еще долго стоит у постели спящего Кибома: непослушные ноги свинцовыми столбами намертво припечатываются к полу, совершенно отказываясь подчиняться. Но искрящиеся всполохи первого солнца, как удар молнии, пронзающими лучами напоминают о данной клятве. — Я обещал. Обещал тебе уйти. *** — Погодите… — Минхо резко останавливается, сбитый с толку громким окликом. Старый дворецкий приближается к нему, держа в руках красивую резную шкатулку, — он протягивает ее юноше, пряча под седыми космами воспаленные глаза. — Хозяин просил рассчитать вас. Вот, держите. — Мне заплатили сполна, спасибо. — Парень снова направляется к двери, но цепкие скрюченные пальцы впиваются в оголенное плечо. — Возьмите. Это приказ господина. Минхо ставит на пол холщовый мешок и с неким благоговением принимает из рук слуги деревянную коробочку. Открывая крышку, заглядывает внутрь и робко вынимает из нее огромную брошь с редким темно-зеленым изумрудом. — Но это… Старик не дает договорить: он раздражен и не скрывает это. — Идите… Идите с богом. — Старик подталкивает в спину, пытаясь поскорей избавиться от надоедливого простолюдина, и несколько раз крестится, будто пытаясь спешно замолить тяжкий грех. Минхо еще пару раз неверяще оборачивается — ему невдомек, что за его нехитрую работенку дали так много, но мужчина почти выталкивает его за порог, торопливо задвигая тяжелую дверь на засов. Разжимая кулак, Минхо завороженно смотрит на невероятно красивую вещицу, вспоминая тепло и запах хозяйского сюртука, наброшенного когда-то на его дрожащие плечи. Будто стирая тягостные воспоминания, юноша несколько раз проводит ладонью по лицу и, не оборачиваясь, торопливо идет прочь от проклятого дома, принесшего ему столько неведомой ранее боли. Три месяца спустя. Вот уже несколько дней старый дворецкий прикован к постели. Костлявые руки безвольными плетями покоятся на белом кружеве одеяла, и кажется, что старец уже испустил дух — так безжизненно бледно его измученное болезнью лицо. Но раскаты затяжного кровавого кашля, раздающиеся время от времени, извещают многочисленных собравшихся, что дворецкий еже жив. Старик из последних сил терпит боль, разрывающую угасающие легкие, и в перерывах между приступами тихо взывает к Господу, чтобы его невыносимые мучения наконец-то закончились. — Господин… Кибом срывается и подходит к кровати. Несколько бессонных ночей, проведенных в тесной комнатке прислуги, вымотали до предела: хозяин дома еле держится на ногах. Опускаясь на колени, он с нежностью вкладывает холодные тонкие руки старика в свои ладони. — Молчите, вам не стоит сейчас разговаривать. — Я должен Вам кое-что сказать, — каждое слово дается старику с трудом. — Грех на мне, тяжело... Тот крестьянин, гостивший у Вас недавно. Минхо… Продольные морщинки прорезают лоб художника — даже по прошествии времени это имя причиняет ему нестерпимую боль. — Я знаю, что Вы хотите мне сказать. Что его надо найти, вернуть мою фамильную брошь, а его за кражу — вздернуть на виселицу, — устало перечисляет Кибом. Старик было открывает рот, но Кибом отчаянно машет головой из стороны в сторону: — Пусть бог будет ему судьей. Я не буду заявлять на него. — Кибом подскакивает на ноги и, закрыв лицо руками, уходит к окну, поворачиваясь к старику спиной. Как же больно еще раз осознать, что тот, кто казался тебе таким особенным, оказался простым воришкой и шлюхой. По лицу мужчины текут слезы, и каждое слово прерывается шумными хрипами, но он продолжает: — Он не крал вашу брошь, хозяин. Это я дал ему ее… Как плату за работу… Медленно, будто оглушенный, Кибом поворачивает в сторону кровати сначала голову: — Зачем?.. — Парень приближается к умирающему, по сморщенной коже старика пробиваются тонкие струйки слез. — Зачем Вы… — Вы бы погибли, если бы я этого не сделал… Вы были не в себе… — Значит… — юноша чувствует, как задыхается от бешенства — оно липкой пленкой перекрывает дыхание, завешивает туманной слепотой глаза и выбивает изнутри все сочувствие к погибающему старику, — он невиновен?! — Нет. — Прикрывая слезящиеся глаза, слуга разряжается канонадой страшного кашля. — Я обманул Вас…. во имя Вашего же блага. Вы — благородный господин, и я люблю Вас как родного… — Но почему так?.. Почему просто не дать уйти ему с богом? — Нет, нет… Я был уверен, что Вы не совладаете с собой… Что последуете за ним… — Старик поднимает скрюченный палец вверх, как бы предупреждая, чтобы господин слушал особо внимательно. — Помните того парня, сына мельника, что прислуживал Вам по весне. Как вы были рассержены на него за кражу Ваших книг… Как презирали его — мерзкого воришку… — О, Господь! — Кружа по комнате, парень резко останавливается возле полога, будто ослепленный страшной догадкой. — Но это же не книги! Это. Не. Книги. Его бы повесили, если бы я все-таки заявил тогда о пропаже камня. Его бы казнили! Вы должны были это понимать! — Я был готов на все, — прерывая тираду хозяина, старик пытается приподняться на локти, но его силы на исходе и он тяжелым кулем валится обратно, в подушки, — чтобы спасти Вас… от пагубной страсти. — Нет, — повторяет Кибом, пятясь назад, — нет, нет, нет… — Готов на все, — еле слышно повторяет дворецкий, закрыв глаза и окончательно проваливаясь в спасительное беспамятство. Эпилог Минхо ищут почти месяц, но высокий красивый натурщик нигде не оставляет следов своего пребывания, будто проваливается сквозь землю. Кибом глушит свое смятение в вине, пытаясь прекратить этот нескончаемый выматывающий диалог в своей голове. Он мысленно пытается просить прощения, тщательно подбирая нужные слова, но они темным роем, перегоняя друг друга, лишь причиняют жуткую головную боль. Тягостное ожидание вестей забирает последние силы, и молодому господину кажется, что он медленно сходит с ума. Похороны дворецкого немного заставляют отвлечься от навязчивых мыслей, и, когда надежды найти прекрасного юношу уже почти нет, на пороге появляется посыльный с письмом, на котором стоит сургучная печать приюта святого Антония. Кибом выхватывает конверт у служанки, немного напугав ее своим резким жестом, и, спешно вскрывая печать, одним махом разрывает жесткую бумагу. С замиранием сердца хозяин дома всматривается в ровные буквы, выведенные темными чернилами: «…извещаем Вас, господин Ким Кибом, что человек, которого вы ищете, Чхве Минхо, месяц назад помер в нашем приюте от лихорадки. Схоронен на заднем дворе в общей могиле. Его вещи и одежда переданы городскому приставу». Дочитав до конца, Кибом выпускает из дрожащих пальцев конверт с письмом и обмякает на плечах подоспевшей девушки. *** Горячка иссушает тело, рассыпав колечки черных влажных волос по белоснежной подушке. Адский жар выламывает кости, подбрасывая дугой изящное худое тело, и Кибом кричит, до зубного скрежета глотая свою боль. Кривые тени пляшут на потолке, передразнивая танец ночных свечей: черная мгла вступает в свои права, срывая темное покрывало с далеких воспоминаний. Она смотрит на него его глазами, она пронзительной скрипкой звучит в его голове до боли родным голосом, она воскрешает его. Она так благосклонна… Все заканчивается через неделю, ранним утром. В длинной ночной рубахе, босой, он подходит к мольберту и робко прикасается кончиками пальцев к чистому холсту. Кибом не дает приблизиться служанкам, местному доктору и даже родному брату, прибывшему в отеческий дом после получения нескольких писем напуганной прислуги. Он не ест и не пьет уже третий день. Безумец, забывший свое имя, торопливо смешивает краски, отчаянно пытаясь на дне палитры увидеть свечение бездонных глаз заблудшего натурщика…