In the Final Hour

Диафильм. Вороны. Куб Есть раны, которые куда сложнее вылечить. Шрамы, которые не исчезают. Быть вынужденным вечно помнить события прошлого – разве может быть пытка хуже? © Лишь боль, боль не дает тебе мыслить ясно. Алиса, давай посмотрим, что скрывается за твоими шрамами. Есть лишь один, малюсенький шрам, который не дает тебе покоя лишь потому, что ты путаешься в его истории. Все они лгали тебе. Ты ведь, правда, хочешь все вспомнить? Если ты откроешь эту дверь – обратного пути не будет. Сначала была лишь тьма... Потом, медленно, капля за каплей начал появляться мир. Мир, охваченный огнем, злым огнем. Кажется, горел один лишь дом. Один, в огромном, необъятном Лондоне, но для четверых это пламя стало роковым. Там была девочка, лет 5-6 на вид, с игрушкой в руке. Не верится, что это она устроила пятиметровый костер посреди улицы, но в тот момент она была уверенна в своей вине. А после мир погас. То ли его потушили слезы малышки, то ли он рухнул, и огонь исчез. Перед ней обрисовались три дымчато-голубых силуэта. Мужчина, женщина и молодая девушка. Они что-то говорили, но гул вокруг них поглощал все звуки, заставляя ее черепушку трещать от наплыва децибелов. И снова тьма. Картинки странных мест, которых в Лондоне отродясь не бывало. Короткие, бессмысленные обрывки фильмов. Спокойные и размеренные картинки причудливых пейзажей сменялись откровенными сценами насилия вроде обрубленных частей тела людей и животных, подвешенных на крюки. Пару раз в промежутках мелькнула странного вида тюрьма: красная, с множеством сосудов, ведущих к огромному сердцу. Звери, с металлическими руками и ногами. Развалины парка развлечений. Одинокая, чуть покачивающиеся качели, на которых раз за разом то появлялась, то исчезала довольно взрослая на вид девушка в смирительной рубашке с мертвенно-белым лицом и короткими черными волосами. Внутренности пустого поезда сменились странного вида человеком с зеленовато-серой кожей, множеством кровоподтеков на лице и здоровенным носом. На протяжении всего диафильма играла спокойная музыка, пугающая, оттого, что она не менялась даже на кадрах с откровенной жестокостью. Часто выскакивали кадры с горящим домом, снятым в разных ракурсах, горящие люди, кричащие беззвучным криком. Эти кадры занимали доли секунды, но четко отпечатывались в памяти. Ей даже казалось, что она слышит голос, шепчущий ей из-за спины: «Время пить чай...» «Когда чудеса становятся бредом, разум превращается в безумие» «Дай этому безумию воскреснуть!» Звезды затянуло темно-синими тучами. Вдалеке громыхнули небеса, оповещая Лондон о скором ливне. Алиса перевернулась на бок, поднимаясь на дрожащих руках. Пепел окутал ее одежду и волосы мягкой пеленой, за которую она еще отхватит по ушам от нянек. К ее удивлению, на макушке образовалась небольшая шишка, а ведь за секунду до потери сознания девушку была уверена, что ей так полголовы снесет. Откашлявшись, она поняла, что время может быть уже за полночь. Если в детдоме был плановый обход, устраивающийся ночными дежурными просто ради развлечения, то они давно заметили ее отсутствие и следом получит не только подзатыльник, но и строгий выговор с лишением завтрака и обеда сроком на три дня. Теперь она неслась через весь лес, в один миг позабыв все городские легенды об оборотнях, призраках и упырях. Даже Тонкий Человек, коим пугали ее в раннем детстве тогда еще живые родители, сейчас был бы для нее просто мотыльком, бьющимся об оконное стекло. Кроны деревьев скрыли луну, и Алиса, спотыкаясь, напарывалась ладошками на торчащие из-под листвы ветки. Колени саднили, легкие сковывало ночной прохладой, из головы не выходил расплывчатый образ молодой девушки в длинном платье. Лидделл остановилась. Она не могла вспомнить фасон платья, прическу, не видела овал лица, но взгляд, холодный, недоверчивый, четко врезался в память. Не уж-то это и была Алиса? Может, она была недовольна тем, что какая-то соплячка ступила на святую для нее землю... Как бы то ни было, но тратить время на гипотезы возникновения чувства презрения у предполагаемой прародительницы, Алиса не смела. Ей не страшны были разъяренные призраки, преследующие ее в кошмарах, слишком попугала ее уже жизнь. Задумавшись, она успела перейти на шаг и потеряла достаточно времени. Сейчас уже было без разницы, придет она в 1:10 или 1:15. Девушка решила не испытывать иммунитет на прочность, потому спокойно побрела по узкой звериной тропе, пытаясь не споткнуться ненароком в кромешной тьме. Всю дорогу ей в след кричали вороны. Они кружили над головой, оседая на деревья по над тропой и следили за каждым шагом Лидделл своими черными глазами. Пару раз они пытались ухватить Алису за волосы, растопыривая лапы с острыми как бритва когтями, отчего девушка вновь побежала. Не любила она этих страшных птиц, парящих целыми тучами над кладбищами, обклевывающих останки сбитых на дороге животных. Впереди наконец показался забор. Остроконечные пики возвышались над девушкой. Только она перекинула через них правую ногу, как в глаза ей ударил свет десятка фонарей. Охранники стащили ее на землю и поволокли по направлению к больнице. Пара крепко сложенных мужчин ни когда не отличались лояльностью к слабому полу. Медсестры поговаривали, что свою истинную «мужскую силу» они еще в армии растеряли. Алиса не понимала, о какой «силе» шла тогда речь, но знала, что надеяться теперь не на что. Ее запрут в Кубе и станут раз в день подавать еду через специальную кормушку, а ее врач будет неодобрительно глядеть на нее сквозь маленькую щель, прорезанную в дверце и говорить о том, какая она плохая и непослушная девчонка. Она станет пугать ее тем, что родители и сестра будут ужасно огорчены, глядя на нее с небес, им будет стыдно, что у них такая несносная дочь. Нянечки с фонариками семенили рядом, охая и прося быть хоть чуточку осторожнее с ребенком. На что каменные «слоны» будут только хмыкать, крепче сжимая предплечья Лидделл. Временами она свято верила в то, что она раз за разом проигрывает одну и ту же партию в шахматы. И вот сейчас ее, малюсенькую пешку, ведут под гильотину, где и оканчивается короткая жизнь шахматных фигур. Ладьи будут хныкать и просить помиловать малышку, другие пешки тихо зашушукаются между собой, а вражеский ферзь будет наблюдать со стороны, качая головой и беспристрастно черкая тонкости диагноза в блокноте. Кто-то крикнет из толпы фигур: «А ведь она еще могла стать королевой!» - но лезвие скользнет вниз, рассыпая по черно-белым плитам белую мраморную крошку. Алиса медленно открывает глаза, равнодушно оглядывая грани Куба. Куб – это такая комнатка без единого окна. В двери две прорези: одна для общения, вторая для кормления. Стены здесь не обшиты тканью и на тебя не натягивают смирительную рубашку, заставляя корчиться от невозможности пошевелиться, они просто ждут, пока твой мозг самостоятельно скончается, заключенный в 82 м., от размеренного тиканья настенных часов с маятником. Картинку разбавляет кованная кроватка на скрипучих пружинках. На ней матрац – излюбленное место тусовок всех больничных клопов. И никто не жалуется. Некому. Все дети в этой больнице – сироты, никто не заботится, удобно ли им на дышащей на ладан койке, вкусно ли им кушать на ужин кашу, которой прикармливают сторожевых собак, да и те от нее нос воротят. Животные не так глупы – нарочно травиться не будут. Радует одно – сидеть здесь нужно лишь в течение трех дней. В роли катализатора выступает театрализованная сценка обостренного психоза, после которой необходимо ярко разыграть приступ эпилепсии, брякнувшись на бетонный пол и захаркав всю одежду заранее вспененной во рту слюной. Таких звезд творческой самодеятельности в больнице было хоть отбавляй. Только новенькие терпеливо выжидали «святую троицу», стараясь убедить всех в том, что они паиньки и больше шалить не будут. Алиса когда-то тоже была такой глупышкой, но после ее старший сосед по палате с биполярным синдромом объяснил ей, как легче всего выбираться из этой западни. Подкреплял он свой урок тем, что все боятся внезапного приступа эпилепсии, вне зависимости стоит ли в твоей медицинской карте подобный диагноз. Главное – как можно энергичней трястись. Алиса могла бы хоть сейчас начать барабанить в дверь, вспенивая во рту слюну, закатывая заранее глаза, но ей еще было о чем подумать, сидя в этой поразительной тишине, где тихое тиканье часов, словно молотом ударяет по вискам. В дверь тихо постучали и у самого пола отворилась дверца «кормушки».