Девять жизней. Параллели

Отмерить, засыпать, отмерить, засыпать... Она пропадала часто. Каждый раз он был уверен, что она – не вернётся, более не привязанная к нему. Как оказалось, те браслеты и ошейник были козырем в рукаве беглянки в единственном экземпляре. Так что её более ничего не могло спасти от Адских Псов. Как и… удержать рядом с проштрафившимся человеком. Северус искренне был уверен, что она схватит однажды дочь в охапку и – исчезнет. Но этого все не происходило. Хотя судя по некоторым её возвращениям, гонки продолжались и Псы нет-нет, да нагоняли Кошку. Уродуя позолоченную кожу бёдер, кровили раны, шипели глубоко выдранной раскаленными клыками паленой плотью. Заживало долго. Но она на ошибках учиться отказывалась. Демоны – мстительны. А женщины – злопамятны. Он полагал, что она ему никогда не забудет потерю ребёнка. Котенок Кошке ближе любовника. Однако… Её улыбка упрямо рассыпалась по полу монистами, выскальзывавшими в ночной тишине из рук. Чем ближе был срок отбытия еще хлеще, чем родители, болезной на голову дочери, тем чаще он находил её мать среди песков, под палящим солнцем. В ладонях женщины играла блестящая пыль. Вокруг царила сказка и запах бахура. Она и сама была сказкой. Старой, всеми, кроме него, забытой и почти растворившийся во времени, как пустынный мираж. Каждый раз она замирала и смотрела на него так, будто первый раз видела. И каждый раз он ждал, что она не пойдёт с ним. Вот оно, это ужасное, смертельное событие. Вот оно, и случится оно – сегодня. Но через секунду она улыбалась, словно очнувшись от многолетнего сна. Так тепло, как не может улыбаться чудовище. Со всем жаром востока. И – шла за ним. Он искал её с упрямством маньяка, хотя прежде никогда так не делал, оставляя дочери адского пекла её тайны и темные дела. Но – не теперь. Теперь волшебник боялся. Боялся и ждал, что шелестящая тяжелыми тканями, вполне материальная женщина вдруг растворится, как призрак. Но тонкая кисть в браслетах, изрисованная хной, неизменно ложилась, словно влитая, в бледную его ладонь. Босые ноги звенели монистами. Шелестело платье. И мертвец возвращался в дом, в который принёс жизнь. О чем она думала в те моменты, он даже не брался выяснить. Но была надежда, одна-единственная гревшая ему сердце и утешавшая вздорные параноидальные настроения, надежда. Надеялся мужчина на дочь. Которая – и по ней, такой повзрослевшей, оно было видно – искренне задолбалась убеждать родителей в том, что ничего ужасного с ней не случится, и она нашла, если так подумать, себе работу не хуже всех прочих. И – даже престижную. Северус подозревал, что Шандра, как минимум в последние два года начала изо всех сил мечтать о том, чтобы оказаться от их колоритного семейства как можно дальше. И они были в этом сами виноваты. Просто Кошку мало волновало мнение её котенка по поводу «семейного микроклимата». А Северус… Понимать он дочь понимал, как никто иной на всей земле. И очень хотел её доводам верить. Но Салма, извечно противоречащая законам природы и самой Судьбе, очень сильно мешала. И вот теперь свершилось то, чего он ну никак предвидеть не мог, сосредоточившись на Шандре и её кровожадном энтузиазме, буквально физически пригибавшем хищную бледную девицу к земле, словно бы та уже была на низком старте, готовая к ужасающим свершениям на нелегком поприще выравнивания вселенских сценариев. Волшебник категорически прощал заранее юной девушке и максимализм, и стремление к неведомому будущему. И, в целом, наблюдая за ней этот жутковатый азарт и предвкушение, был невероятно спокоен в четком осознании того, что его дочь способна прогрызть насквозь любую преграду. Он сам лично последнее десятилетие потратил именно на то, чтобы трепетную стихийную девочку превратить в хищный цветочек, расцветающий на могиле каждого её обидчика. Если Шандра будет в состоянии себя защитить – а она будет – поводов для волнений нет. Не учел очень скрытно довольный собой зельевар всего лишь одного. Кошка ни в какую не желала оставаться в одиночестве. Отмерить, засыпать, отмерить, засыпать...