Re-uptake

28 июля Понедельник После всего лишь двух часов проведенных на месте новой работы, в городской клинике для душевнобольных, своё собственное расположение духа удавалось охарактеризовать только как глубочайшее и полнейшее разочарование. Во всём и сразу. Экскурсия, устроенная заведующим, доктором Томасом Миллером, не вызывала ничего, кроме шока. И причиной являлись далеко не пациенты – их-то состояние для такого места было естественным, хоть неподготовленного гостя бы тоже вполне шокировало. Но Алан Шеферд, выпускник медицинского университета по специальности психиатра, неподготовленным как раз-таки не был. И в шок и ужас его приводил, как ни странно, персонал. – Ну «Елизавета Вторая» и «Кеннеди» – это наши главные звезды, больше я тебя вряд ли кем здесь удивлю, – Миллер хохотнул и достал из нагрудного кармана белого халата зажигалку и сигарету. – Не думаю, что они когда-нибудь отсюда выберутся. Да оно и к лучшему, наверное. Забавные ребята, веселят тут народец, – он сделал затяжку и выдохнул в воздух перед собой клуб дыма. Алан, вздернув бровь, покосился на сигарету. – А это ничего, что вы-…? – Курящих здесь больше 80 процентов, остальные 20 не возникают. В работе с психами есть свои плюсы, парень. Так что с этим проблем нет – кури, где хочешь. – Спасибо, я бросил. – Значит, скоро снова начнешь, – усмехнулся врач. – В таком-то местечке с такой-то работкой… Эх. – Так вы так и не объяснили, почему начали обход с третьего этажа, - сменил тему Алан. – А, это, – новый клуб дыма. – Всё просто. Наверху у нас самое веселье – ты сам убедился. Чаще всего олигофреники, от которых отказались родные, уставшие с ними возиться, аутисты или вот как те VIP-пациенты. На втором этаже примерно такое же, плюс кое-где разбавляют веселье клинические параноики. Но в целом недурно. А на первом у нас разного рода суицидники. Из логических соображений, смекаешь? Алан кивнул. – Окна досками не заколотишь. – Оно самое. – Значит, осталось обойти первый? Заведующий скривился. – Там, честно говоря, ничего особенного. Мы его обычно называем «кладбищем»… Алану пришлось без особого удовольствия отметить про себя и то, что персонал больницы тратит гораздо больше времени и сил на придумывание кличек пациентам и отделениям здания, чем на чьё-либо лечение. – …потому что там ведь, в самом деле, большая часть мозгом уже далеко не здесь. Уныло. Тоску навевает. – И всё-таки проведите меня по этажу, – аккуратно настоял Алан. – В конце концов, мне придется здесь работать, нужно знать всё здание. Миллер обреченно вздохнул и бросил окурок сигареты в ближайшую мусорку в углу коридора. – Ладно, парень, уговорил. Пошли. Они направились к лестнице и спустились на первый этаж клиники, по которому Алан проходил час назад, еще только направляясь в кабинет нового начальника, полный светлых надежд и ожиданий. Коридор здесь был той же П-образной формы, только стены были выкрашены не в персиковый, как на третьем этаже, и не в салатовый, как на втором, а в грязно-фиолетовый цвет. – Не считаете, что оттенок несколько… не подходящий? – Алан решил, всё-таки, озвучить то, что бросилось ему в глаза уже давно. – Мм? Чем это? Передернув плечами, Алан колебался, стоит ли говорить очевидную банальность о том, что фиолетовый и оттенки накрепко проассоциированы с депрессией и апатией. Даже ему в этом месте становилось неуютно – что было говорить о пациентах. – Мы специально так выкрасили - отлично передает атмосферу. Алан не удержался от того, чтобы не закатить глаза к потолку – к счастью, просто белому. Он начинал ощущать несвойственное ему отсутствие веры – в людей, в их чувства и, что хуже всего, в собственную работу. Все те годы, что он проучился в университете, он не сомневался в том, что его профессия востребована обществом. Что он нужен людям. Что, когда он получит диплом и найдет себе работу, он присоединится к тому священному отряду благодетелей, которым обязаны многие люди. Но отряд оказался простой сворой откровенных пофигистов, которые, казалось, и не считали своей задачей помогать людям излечиться и вернуться к полноценной жизни. – Ну что, я тебе, пожалуй, покажу один экземплярчик, и на этом всё, окей? Не люблю я этот этаж, по правде. Есть тут пара психов, к которым только дверь откроешь, а они начнут тебе в уши заливать про то, что «истинная суть человеческой жизни – вернуться обратно к земле» и прочий бред. Настроение на весь день портят, ей богу. Миллер, наконец, остановился и открыл перед собой дверь. Комнаты, как мог уже заметить Алан, на каждом этаже были абсолютно одинаково обставлены: кровать, маленький прикроватный столик, комод и небольшой ковер на полу. Разница была только в размере и, соответственно, количестве жильцов. Чаще всего в каждой было по 4 человека, во многих жили по двое-трое. – Комнат-одиночек у нас немного, но большая часть именно на первом этаже. Сам понимаешь, тут случаи поспецифичней. Та, в которую они с Миллером вошли, была одной из этих немногих. Небольшое окно прямо напротив входа, пустые светло-лиловые стены и кровать справа от двери. На кровати, опираясь спиной о стену позади себя, сидел темноволосый парень. На открывшуюся дверь и вошедших в комнату гостей он не отреагировал ровным образом никак. – Дэвид Вайнберг, 24 года, – пробормотал врач, разбирая свой же почерк в журнале с данными о пациентах. – Семьи нет, родители погибли в автокатастрофе. Жил в приюте с того самого времени – с 8 лет. В 19 поступил в университет, работал, съехал на квартиру. В феврале этого года три раза пытался покончить с собой. Сперва просто отказывался от еды, пока после недели голодовки не загремел в больницу-… – А кто сообщил, если он живет один? – аккуратно спросил Алан, чуть понизив тон голоса, когда как Миллер вещал вовсю. – Так в универ-то он ходил каким-то образом, там и грохнулся в обморок, – хмыкнул врач и снова уткнулся в журнал. – Так, а потом дважды пытался кинуться под поезд в метро. Дважды не повезло – останавливали. Уворачиваясь от его же кулаков, самаритяне сообщали в скорую, и парня увозили. После второго раза направили сюда. И к нам он уже и прибыл вот таким, «столбняковым». Действующий диагноз – шизоидное расстройство, степень первая, – Миллер захлопнул журнал и уставился на сидящего напротив него пациента. – Не говорит ни слова, не реагирует ни на какие внешние раздражители, хотя мозговая активность в полном порядке. Он даже и с уходом за собой кое-как да справляется. Только будто не видит вокруг себя никого. – А причины попыток суицида установили? – Алан осторожно подошел вплотную к кровати, глядя на продолжающего не реагировать на него больного. Врач усмехнулся. – Парень, никто его голоса не слышал ни разу, не то, что причин его желания помереть. Родителей же нет, в университете тоже никто близко с ним знаком не был. Мы даже сами известили ректорат - а так им никто и не интересовался. Алан внимательно изучал лицо Дэвида – мертвенно-бледное, худое, обрамленное темными прядями сбившихся, жестких на вид волос. На таком лице ужасным образом выделялись пустые серые глаза, реже, чем раз в несколько минут, медленно моргающие. – Видно, в этом мире паренька и правда никто не держал, кроме тех людей в метро. О нем информации вообще ни от кого нет. Темная столбняковая лошадка, – засмеялся Миллер. – Безнадежный случай, в общем. Алан сжал обе руки в кулаки и медленно повернулся. – Мне кажется, – негромко, но уверенно начал он, – что с таким отношением надежды здесь ни у кого вообще быть не может. А обеспечить её – как раз наша обязанность. У вас нет права так выражаться. Вне зависимости от того, рядом пациент или нет, слушает или нет, влепит оплеуху в ответ или не отреагирует, – он кивнул в сторону Дэвида. – Да вы же врач, вы сами должны это понимать. Алан прекрасно осознавал, чем может закончиться такая его бравада. Но прекрасно чувствовал и то, что, если не скажет этого сразу, то ему придется вернуться к этому позже. Причем, через недолгое время: он и так поражался тому, как долгое время смог продержаться. Его последняя фраза была больше похожа на отчаянное взывание и мольбу – он хотел увидеть хоть что-то помимо откровенного безразличия и шутовства. Он ждал, чтобы Миллер разозлился, начал оправдываться, поставил его на место – да что угодно. Всё, что помогло бы тому в объяснении своего поведения, смогло бы убедить и самого Алана в не бесполезности и важности своей работы и должности. Но увы. Томас Миллер заливисто засмеялся и хлопнул своего нового коллегу по плечу. – А, все вы такие приходите после университета, идеалисты-утописты. Поживешь, привыкнешь, всё поймешь. Если на всё это обращать внимание и биться как рыба об лёд – пфф, самому можно стать здешним пациентом. С этим придется смириться, парень, как ни крути. Отсмеявшись и не увидев от Алана никакой ответной реакции кроме всё так же сжатых в кулаки ладоней, заведующий прокашлялся и направился к выходу из комнаты. – Ну, собственно, я тебе всё показал. Кабинет твой тоже на первом этаже, с чем и поздравляю. Если что-то понадобится – обращайся в администрацию. Либо ко мне, если что серьезное. Дверь за ним захлопнулась. Алан сделал медленный глубокий вдох и такой же медленный выдох, пытаясь успокоиться. В нем растоптали все идеалы. Всё, во что он верил на протяжении пяти с лишним лет. За 2 часа. Развернувшись, он аккуратно опустился на край кровати пациента и уперся локтями обеих рук себе в колени. Несколько минут он сидел так молча, запустив обе пятерни в свои рыжевато-каштановые волосы. – Нда, не так я всё это время представлял себе свой первый день на рабочем месте, – уныло хмыкнул он. – И не так представлял своих будущих коллег, а тем более - начальника. Не думал, что всё может быть настолько... прогнившим. Может он и прав, и я действительно просто наивный кретин, оторванный от реальности и зацикленный на каких–то утопических идеалах... Алан на какое-то время умолк, задумавшись. Через пару минут он снова подал голос, обращаясь к своему молчаливому и безучастному слушателю. – Но я тот еще баран, – Алан усмехнулся. – Хоть я им ничего и не в силах доказать, но играть по их правилам я тоже не обязан. Отбрасывать всё то, что я считал для себя важным всё это время просто потому, что им это кажется смешным – бред собачий же. Поэтому… Он обернулся к Дэвиду, чтобы вновь посмотреть на его лицо – и замер, замолкая. Вопреки его ожиданиям, взгляд пустых серых глаз был уставлен не в стену напротив, а в его сторону. Не прямо на него, а будто бы просто в пустое пространство – но всё же они определенно сдвинулись в его направлении. Алан запнулся и с выползшей на губы улыбкой почесал затылок. Чужие глаза снова медленно скользнули к своей прежней точке, целясь куда-то внутрь стены напротив. «Значит, идеалист-утопист я, да?» Алан поднялся с кровати. – Прости за поток сознания, что-то меня пробило. Пришел работать – значит, буду работать. Так, как умею, чего уж тут. Направившись к входной двери и, стоя уже практически в проходе, Алан с лукавой ухмылкой снова обернулся к пациенту. – В следующий раз говорю не я, а ты, Дэйв. Договорились?

***

Несмотря на то, что с того дня он приходил в комнату к Дэвиду каждый день и проводил в ней гораздо больше времени, чем у какого-либо другого пациента, тот не произносил ни слова. Даже точка, в которую упирался его взгляд, уже не менялась. Алан четко осознал, что для того, чтобы доказать – прежде всего, самому себе, а потом уже и окружающим – правоту своих идеалов, он должен сделать всё возможное, чтобы помочь пациентам клиники. Настолько, насколько может. Поставив себе такую цель, он гораздо проще смирился с разочарованием, накрывшим его в первый день. И ради её осуществления он каждый день выкладывался до изнеможения, лично общаясь с каждым пациентом, изучая истории их болезни, ища возможные способы терапии, которые, как выяснилось, свелись руководством клиники до общего обязательного употребления комплекса витаминов и транквилизаторов. Дэвид не был единственным, кто с трудом соглашался даже на одноразовое питание, отказывался от таблеток и принимал лекарства только внутривенно. Но он был единственным, кто никогда не участвовал в беседе. Несмотря на то, что он сам принимал пищу, мог сам передвигаться и обеспечивать за собой уход, мыслями он всегда находился будто бы в другом мире, существовавшем только для него. Мир, окружавший его на самом деле, не вызывал у него абсолютно никаких эмоций. Но именно из-за случая в свой первый день работы Алан стал воспринимать Дэвида как некое живое воплощение надежды, вселяющее в него желание к чему-то стремиться. Возможность добиться хотя бы малейшего улучшения именно его состояния виделось Аланом как победа над устоями клиники. Поэтому – вероятно даже неосознанно – он и поставил перед собой преодоление невидимого барьера Дэвида в качестве своей основной задачи, и из шкуры вон лез, пытаясь сдвинуть дело с мертвой точки. Он прекрасно понимал, что необходимо найти какую–то ниточку. Ниточку, за которую можно дернуть и вытянуть Дэвида в этот мир, заставив его отреагировать и проявить какие-то эмоции. И Алан знал, что ниточка эта будет находиться на шве раны. Но для этого необходимо было найти рану – а значит сделать беседы более провокационными и личными. Он поднял архив с делом Дэвида, переданным из больницы, надеясь найти в нём если не четкую информацию, то хотя бы какую-то зацепку за что угодно. И после стопки проштудированных врачебных протоколов на глаза Алану попалась одна мелкая деталь. 3 октября Пятница – Привет, Дэйв, – улыбнулся Алан, заходя к нему в комнату в уже привычное время своего визита – 6 с лишним вечера, за полчаса до конца своего рабочего дня. Обычно всё это время Алан и проводил, пытаясь с ним побеседовать. – Медсестры сказали, что вчера ты ничего и вечером не съел. Я не могу тебя проконтролировать, потому что смена заканчивается в 7, а ужин у тебя в 8, но прошу тебя, съешь сегодня хоть что-нибудь. Алан выдержал паузу. Он всегда выжидал какое-то время после просьб, обращений или вопросов, на которые никогда не получал ответа. Своим молчанием он давал Дэвиду понять, что разговаривает не сам с собой, а с ним, и что действительно хочет услышать и его реплики. – Не помню, чтобы ты совсем отказывался от еды. Нужно, наверное, перейти на другие таблетки. После трех недель никакого эффекта, значит, эти тебе не подходят. Это нормально, подбор штука не легкая. Сегодня подумаю, чем лучше их для тебя заменить. Алан опустился на стул у кровати, который специально поставил для себя в этой комнате. – Но таблетки таблетками, а то, что действительно может тебе помочь – это обыкновенный разговор. Что бы ты ни чувствовал, тебе приходится намного тяжелее, если ты молчишь об этом. Знаю, банально, и ты это не раз уже слышал, не только от меня, но… Вот помнишь, когда я в первый раз пришел к тебе в комнату? Я тогда и сам не заметил, как начал говорить. У меня в голове чёрти что было. Нужно было навести хоть какой порядок, и я стал произносить всё, что думал, вслух. А в итоге пришел к решению уже через несколько минут, разложив все мысли по полочкам. Он снова помолчал. – Я сам знал решение своей проблемы, и мне просто нужно было найти его в завале мыслей, перебрав их все вслух. Это как копаться на чердаке в старых вещах в поисках чего-то нужного – у двоих больше шансы найти это быстрее, – Алан мотнул головой, – Извиняй за пафосные метафоры. В общем, я имею в виду, что просить помощи у других – вполне нормально. В этом нет ничего плохого. Опять пауза. – Я хочу хоть раз поговорить с тобой, Дэйв. Я работаю здесь уже 2 месяца и за это время выучил историю болезни каждого практически наизусть. Я знаю, как и по какой причине здесь оказался любой пациент, что он пережил, что его тревожит и от чего он хочет избавиться, и всячески пытаюсь помочь. А о тебе-… Алан оборвал свою же мысль, отчасти потому, что понял, что его слова всё так же не оказывают никакого эффекта, а отчасти потому, что сам удивился той личной манере, в которой он стал выражаться. В этот же момент он принял решение перейти к припасённому запасному методу. Он вздохнул, как вздыхают родители, безуспешно пытавшиеся воззвать к совести и вывести на признание провинившегося ребёнка, перед тем, как самим перейти прямо к делу. Хотя если бы проблема была только в совести, то ситуация была бы проще и гораздо менее деликатной. – Я встретился и поговорил с Джоном Уэйдом, твоим арендатором. Вернее, вашим с Мэлом арендатором. Большой палец правой руки Дэвида, лежавшей на покрывале кровати, слабо дернулся, будто бы по нему прошелся крошечный разряд тока. Заметив это, Алан с трудом заставил себя подавить радостное волнение, собраться и аккуратно продолжить. – С ним и раньше связывались врачи из больницы, поэтому он в курсе твоего состояния. Я просто попросил рассказать его о тебе хоть что-нибудь, чтобы я мог тебе помочь. Хоть какие-то детали. И он упомянул, что за полгода до твоего первого приступа ты снимал эту же квартиру вместе с еще одним человеком. Дэвид тут же сморгнул, но продолжил невидящим взглядом буравить ему одному видную точку перед собой. – До сих пор не понимаю, как о таком можно было умолчать. Во всех документах ты числишься как отшельник без родни и знакомых. И тут вдруг сосед по квартире. По правой руке Дэвида прошлась заметная судорога. – Ничего, кроме этого имени, я выяснить не смог. Уэйд сказал, что после того, как Мэл съехал, он выбросил контракт. Потому и отмалчивался, скорее всего: не хотел, чтобы до него докапывались. Он и мне-то рассказал с неохотой, беря с меня слово, что никаких отчетов и бумажек я его подписывать не заставлю. Алан с минуту промолчал. – Но, с другой стороны, я и не хотел бы получать всю информацию от третьего лица. Я хочу, чтобы ты сам мне все рассказал. В ответ – молчание и никакой реакции. – Я же ясно вижу, что это тебя тревожит, Дэйв. На моё полное понимание ты можешь рассчитывать. Но я ничего не могу сделать, чтобы помочь, пока не узнаю хотя бы что-то – то, кто такой Мэл, и что произошло, что так на тебя повлияло. Левый уголок рта Дэвида медленно пополз вверх, очерчивая на его лице насмешливую ухмылку, которая на бледной коже в сочетании с всё таким же пустым взглядом выглядела абсолютно безжизненной и пугающей. Но это было первое изменение в его выражении за всё то время, которое Алан за ним наблюдал. И еще за полгода до этого, если верить истории болезни. – А что ты можешь сделать с покойником, а? – едва разомкнув узкие сухие губы, проговорил Дэвид. Его голос был низким и чуть охриплым с непривычки. Алан молчал. И от потрясения, и просто потому, что не знал, что говорить. Ему хотелось тут же схватить Дэвида за плечи и умолять продолжать говорить дальше. Но он прекрасно понимал, что такой метод был бы не просто непрофессиональным подходом, но и абсолютно бесполезным, а то и разрушающим достигнутое, поведением. – Дэйв, – как можно спокойнее проговорил он, – я знаю, что многое в жизни нельзя изменить, как бы этого ни хотелось. Но можно изменить своё к этому отношение. Я хочу, чтобы тебе стало легче и лучше – ты же знаешь, я не в первый раз тебе это говорю. Мне не всё равно, и-… Алан прервался, снова заметив полнейшее отсутствие Дэвида в разговоре. Его глаза, а вместе с ними и сознание никак не хотели возвращаться к реальности. – Доктор, двадцать минут восьмого, – постучав в дверь, проговорила из коридора одна из медсестёр. – Хватит вам, перестаньте уже тратить своё время черт знает на что. Выругавшись себе под нос, Алан сорвался с места, открыл дверь и буквально пригвоздил медсестру к полу взглядом. – Черт знает что? – Алан неожиданно для самого себя начал разговор на повышенном тоне. – Человек здесь для всех вас и правда не больше, чем просто «черт знает что», это я давно усёк. В восемь принесите порцию ужина и не беспокойте больше по другим причинам, – он вдохнул, выдохнул и понизил голос, – пожалуйста. Не дожидаясь ответа, он прикрыл дверь. А когда обернулся, то тут же столкнулся со взглядом Дэвида – как и прежде апатичным и холодным, но теперь отражающим тень явного непонимания и обращенным к нему, а не к пустому пространству перед собой. Алан, замерев на месте, взволнованно сглотнул. И тут же пообещал себе, что не упустит шанса и не даст этому взгляду опять уйти в невидимое ему измерение. Он неторопливо прошел обратно к своему стулу и опустился на него. Взгляд Дэвида переместился вместе с ним, но после медленно скользнул чуть вбок, упираясь в край кровати. – В одиночку перекраиваете мир, док? Алан, несколько удивившись переходу на «вы», покачал в ответ головой. – Просто делаю то, что сам считаю нужным, как и говорил тебе в первый день. Я никого не заставлю думать или вести себя по-другому. Я этого не умею. Но отвечать за свои действия и играть по своим правилам я всё еще могу. Дэвид слабо хмыкнул. – Для меня важно поговорить сейчас с тобой, и моё свободное время – это самое малое, чем я готов пожертвовать, – Алан улыбнулся. – Кроме того, мне осточертело ТВ и все ленты в онлайне. Судя по движению грудной клетки Дэвида, тот глубоко, но практически беззвучно вздохнул. А потом не спеша поднял серые глаза на лицо сидящего напротив него Алана. – Тогда спрашивайте. – Лучше на «ты». У нас несчастный год разницы. Дэвид, не возражая, пожал плечами. – Расскажи, что тебя беспокоит. – Хэй, поговорить хотел ты, – напомнил он. – А не я. Задавай конкретные вопросы, а я постараюсь отвечать. – Ну, тогда это будет больше похоже на допрос. – Зато это будет меньше похоже на фрейдовские методы, – сказал Дэвид.– Тем более, мне пока тяжело находить слова, чтобы строить монолог. Этот аргумент показался Алану весомым. Он кивнул и на какое-то время задумался. – Ты помнишь всё, что с тобой происходило всё это время? – Не отчетливо. Но в целом – да. – Помнишь, сколько раз ты был в больнице? – Три. Алан снова кивнул, убедившись, что память Дэвида в порядке. – Ты действительно сам отказывался от еды? – Да. И с поездом тоже сам, – он ответил с абсолютным безразличием, без какой-либо паузы, блуждая взглядом по покрывалу сбоку от себя. – Как бы ты описал то свое состояние, когда ты хотел это сделать? Что примерно чувствовал? – Честно? – он вскинул брови. – Да ничего вообще. – Может быть, до этого были какие-то срывы, истерики? При людях или без них – неважно. Важно именно само состояние, в котором ты себя не контролируешь и выплескиваешь накопившийся стресс. – А я похож на человека, который может истерить? – снова изогнул бровь Дэвид, подняв глаза на Алана. Тот улыбнулся. – Пожалуй, что нет. Но перегрузку стресса может испытывать абсолютно каждый. – Не доводилось. – Твой стресс был как-то связан с бывшим соседом по квартире? – осмелился спросить Алан и тут же заметил, что Дэвид впервые заметно споткнулся о собственные мысли. На какое-то время он будто бы ушел в себя и ответил только через несколько секунд – сухо и безэмоционально. – Да. – Можешь рассказать мне о Мэле? Дэвид молчал и, не моргая, изучал покрывало. – Дэйв, – аккуратно позвал его Алан, чуть наклонившись вперёд. Он начинал бояться, что, воодушевившись достаточно легкой манерой ответов, сделал слишком резкий скачок в вопросах. Дверь в комнату открылась, и внутрь вошла медсестра с подносом в руках. Алан резко поднялся со стула, принял поднос у неё из рук, поблагодарил и аккуратным кивком на дверь молча попросил уйти, не давая ей даже возможности завести какую-либо беседу по поводу его трудоголизма: прошел уже час, как он должен был уйти домой. Поставив поднос на прикроватную тумбочку, Алан снова присел на стул, заглядывая своему пациенту в глаза. – Дэвид, – снова окликнул он. Чужое лицо не отображало ровно никаких эмоций, но при этом на губах появилась вселяющая страх улыбка – такая же, какая появилась, когда он только пришел в себя. И тот самый Дэвид, который действительно прежде никак не производил впечатления человека, способного поддаться истерике, стал тихо судорожно смеяться. Алан уже точно знал, что осёкся. Когда смех стал громче, а Дэвид, захлебываясь им, начал хватать легкими воздух, Алан в тревоге опустился рядом на кровать и стал настойчиво звать его по имени. Он решил встряхнуть Дэвида, чтобы привести в чувства, но как только коснулся его плеч – тот сразу же прекратил смеяться. Резко вцепившись в предплечья Алана в ответ, он придвинул его к себе и угрожающе зашипел прямо в лицо. – Уходи, слышишь? Оставь меня в покое, альтруист хренов. Какое тебе до этого всего дело? Не лезь. И не копайся у меня в мозгах! Так же резко он отпихнул от себя ошарашенного врача и прижал обе ладони к ушам, будто бы пытаясь заглушить какой-то одному ему слышный пронзительный звук. Алан решил, что единственно правильным для него выходом было и в самом деле оставить Дэвида одного. На время. Он слишком сильно рисковал и с треском провалился, и теперь вынужден был хорошо обдумать план своих действий. А на это ему самому требовалась пара дней. Он вздохнул и стал виновато отходить к двери комнаты. – Поужинай только, пожалуйста, – попросил Алан, переступая порог. За закрытой им дверью тут же раздался грохот разбивающейся посуды. Алан закрыл глаза, признавая своё поражение.