Тени Безмолвного Леса

      То утро не было ни особенно холодным, ни сколько-то душным, — иными словами, ничто не предвещало беды, когда Ария проснулась с первыми лучами солнца и принялась за обычные свои хлопоты. Первым делом сбегала к ручью набрать воды, потом принялась за готовку, и еще до полудня услышала стук в дверь. Соседка пришла хмурая и смущенно показала потрескавшиеся от тяжелой работы руки. Ария кивнула и деловито закопошилась на полках. Отыскала нужные травы, быстро перетерла в ступке, как некогда учила матушка, растопила жир, а потом получившейся мазью помогла соседке смазать пострадавшие ладони. Та в благодарность пообещала принести молока, и девушка заулыбалась: сейчас молоко стоило дорого, во Вьюнках к зиме осталось всего две коровы, остальные переболели, так что купить хотя бы кувшин было затратно.       Ближе к обеду Ария пошла в трактир оставить хозяину несколько склянок с целебным питьем для беременной супруги. По пути остановилась, чтобы успокоить зареванного мальчонку, ободравшего коленки. Заглянула к горшечнику и обменяла пучок полезных тому трав на приглянувшуюся посудку, а еще по привычке замерла у заколоченного дома, где когда-то прежде жил торговец книгами. Но в деревне мало кто был обучен грамоте, и книжник перебрался в город. Интересно, задумалась Ария, каково живется там, в Стародубе? Она за все свои девятнадцать лет ни разу не выходила за пределы деревни.       В трактире только и было разговору, что о явившемся ночью путешественнике. Любопытная служанка успела разглядеть его одежду и скудную кладь, пока отводила в комнату, а теперь делилась догадками.       — Это церковник, точно вам говорю! — захлебываясь от возбуждения, уверяла Эсси, — у него на шее медальон чистого золота, да весь в знаках волшебных.       — Белый Брат? — недоверчиво морщился трактирщик, мельком кивнув появившейся Арии и быстро пряча полученные склянки. Девушка перехватила еще горячий пирожок и присела к огню погреться, отстраненно вслушиваясь в разговоры.       — Кабы беды не было, — ворчали старики, которые на всем веку немного добра видали от Храмов. В маленькой деревушке все посещали церковь, но даже частые молитвы и искренняя вера в Сотворителя не могли уменьшить простого страха перед церковниками.       Ария немного послушала, отогрелась и ушла, не заметив странных взглядов, проводивших ее. На деревенских улочках было по-обычному шумно от играющей детворы, женщины занимались привычной работой, иногда через низкую изгородь переговариваясь и подшучивая между собой. В таких маленьких поселениях люди всегда живут сплоченно, дружно, хотя не без некоторой зависти и ревности: соседи могли ругаться, кричать, подозревать мужей и жен в неверности, но, по крайней мере, серьезные беды всегда обходили Вьюнки стороной.       Только домик Арии стоял в некотором отдалении от остальных, на самом краю деревни, близко к ручью и почти на границе леса, так что и сейчас пожелтевшие кроны нависали над соломенной крышей. В этих краях даже зимой деревья редко стояли раздетые: листья облетали с них ровно тогда, когда приходило время вырасти новым, свежим зеленым листочкам. У этого леса не было названия, иначе как просто лесом никто его не называл: в нем не было ни древних проклятий, ни страшных тайн, в нем не обитали эльфы, и тролли, если еще те жили на свете, тоже обходили здешние места стороной.       Именно лес Ария считала своим домом.       Спрятавшись в нем, зайдя поглубже — туда, где становились неслышны людские голоса и привычный деревенский шум, девушка забывала о времени, и лес обступал ее со всех сторон, словно сдвигался вокруг, укрывая от посторонних глаз, жадно ловя звонкую песнь или тихие признания.       Говорили, что мать Арии была настоящей ведьмой — из тех, что могут заклинать дождь или поднимать мертвых, но, насколько помнила сама Ария, матушка ее занималась лишь травами да умела облегчить людскую боль. Мирная и приветливая женщина поселилась на краю деревни, чтобы просыпаться от пения птиц и чтобы летом пышный куст сирени заглядывал прямо в окно. Откуда травница была родом, никто не знал: говорили, что она просто появилась однажды в деревне со своими пожитками, с непокрытой головой и первыми седыми прядками в темных волосах. Жила она одиноко и тихо, но помогала всем, кто обращался: лечила скотину, отпаивала приболевших мужчин, выхаживала недоношенных детишек.       Молва, впрочем, никогда не была милосердна, и по деревне ползли всякие слухи. А когда однажды ночью внимательные соседки углядели на крыльце травницы незнакомца в черном плаще, так и вовсе зашептали о темных силах. Еще больше укрепились люди в своих подозрениях, когда незамужняя травница понесла и родила девочку. Не иначе как от злых духов, — шептали особенно острые и злые на язык женщины. Некоторые пытались выведать у самой женщины, но та упрямо молчала и растила дочку одна, обучая всему, что умела.       Отца своего Ария не знала — то был секрет, что матушка унесла с собой в могилу. Элизабет Делл умерла совсем молодой, когда морщины еще не успели тронуть прекрасное лицо, а маленькая дочка травницы осталась на свете одна одинешенька. Кто-то из женщин еще думал взять девочку к себе, но Ария была для них слишком странной и непонятной: девочка часто сбегала в лес, а по возвращении рассказывала небылицы про говорящих зверей и волшебные деревья. Вскоре Арию оставили в опустевшем домике и лишь изредка стали навещать, поглядывая, как растет ведьмина дочка.       С годами юная Делл все больше делалась похожей на мать, отличия же от прочих соседей лишь крепли и множились. И внешне, и характером девушка ни сколько не вписывалась в шумную, тягучую и порой словно бы вязкую деревенскую жизнь. Ей ближе оказывались просторы леса, звонкий ручей и переговаривание животных. Ария не походила на внешне дородных и крепких крестьянок, хотя любая работа словно сама собой спорилась у нее в руках. Ей не было нужды втискивать талию в корсеты или идти на ухищрения, чтобы сделать свое личико свежее и краше: от природы девушка обладала ровной бледной кожей, густыми темно-каштановыми локонами, столь непослушными, что они часто выбивались из плотной тугой косы. А руки, хоть и часто мозолистые от работы, оставались все же нежными и осторожными, когда девушка готовила свои снадобья.       Сейчас, оказавшись среди привычной лесной тишины, Ария позволила себе забыться и закружилась, раскинув руки в стороны. Защищенная от ветра, она здесь не чувствовала холода, на который жаловались люди в начале зимы. Было только легко и приятно, девушка даже прошла немного до ручья и присела там, вслушиваясь в перезвон бегущей воды.       В детстве она часто гуляла по лесу с матерью. Элизабет Делл хранила свои тайны трепетно и не доверила даже дочке, так что девочка и сейчас многого не знала, не знала, откуда они с матушкой были родом, что заставило ту осесть в маленькой деревушке, почему в последние свои часы травница только вздыхала и едва слышно звала кого-то. Но Ария хорошо помнила все уроки, данные матерью, все мудрые наставления, многие из которых лишь со временем сделались понятными, а когда-то лишь просто принимались на веру маленькой девочкой. Еще она помнила многочисленные истории, которые рассказывала ей мама, помнила книжки, по которым матушка учила ее читать. Ей нравились сказки, нравилось представлять, сколь велик мир за пределами Вьюнков. И позже Ария жадно искала все новые сказания и легенды.       Больше всего она любила летний праздник Средины — целых несколько дней, когда заглянувшие по дороге в город бродячие артисты принимались развлекать детвору. Тогда на тесной площади натягивались канаты, развешивались цветные флажки, ставились шатры из яркой ткани. Смешливые девочки-артистки взбирались на канаты и танцевали на них, легкие, словно стрекозки или кузнечики, повсюду звучала веселая музыка, красавицы-женщины пели и танцевали, шутили и веселили забежавших на площадь детей. Еще появлялись огнеглотатели — настоящие волшебники, в руках которых пламя могло взвиться до небес или вдруг обратиться в птиц или животных, и которые могли, подобно древним драконам, выдыхать огонь. Тогда же звучали сказки, истории, которые артисты привозили с собой из других краев.       То были рассказы о путешествиях, о решительных битвах, благородстве и доблести, о любви и верной дружбе. И каждый раз Ария закрывала глаза и представляла себе, что однажды и сама отправится в путешествие: что однажды она выйдет за пределы своей деревни в огромный, жаждущий с нею встретиться мир, полный чудес и открытий. Однажды она сможет подняться на самые высокие вершины и коснуться самих облаков, сумеет на кораблях с волшебными парусами отправиться за океан в совсем другие края, однажды…       За то время, что Ария сидела, задумавшись, у ручья, небо успело потемнеть, холод теперь чувствовался сильнее, и пришлось закутаться в шаль. Лес казался на удивление молчаливым: стихла даже привычная кутерьма, листья не шелестели, а деревья, словно погрустнев или испугавшись, склонились пониже, сплетая ветви вокруг Арии. Со стороны деревни доносился неровный шум, топот ног, какие-то рваные выкрики. Послышался детский плач, поселивший в душе Арии чувство тревоги и пока еще неясный и едва ли объяснимый страх.       Шум приближался, перемешиваясь с хрустом ломающихся ветвей, будто неведомый зверь ломился через подлесок. Ария вскочила на ноги, вдруг испытав непонятное, отчаянное желание броситься бежать.       — Вот она, — выдохнул кто-то совсем рядом, словно бы за плечом, и за деревьями показались тени. Высыпавшие к ней люди показались Арии незнакомцами — виной тому были страшно-горящие взгляды, неведомая прежде ярость, затаившаяся в улыбках. Только утром эти люди, мужчины и женщины, даже старики, были теми, с кем Ария здоровалась на улочках, а теперь у всех в руках были вилы или дубинки.       — Что вы…       Она не успела договорить, когда сильный удар сбоку свалил ее на траву. Ария приподнялась, но ее тут же подхватили чужие руки, дернули, подняли и поволокли за собой. Словно во власти злых берси, Ария не могла ни вырваться, ни даже оглядеться. Она споткнулась, потеряв башмачок, и растянулась на сухой земле, обдирая ладони об изломанные ветки и мелкие камушки. Кто-то словно бы охнул, когда она упала, а потом неожиданные удары обрушились со всех сторон.       Отдельные возгласы утопали в едином шуме, а девушка задыхалась под ударами и оскорблениями, которых, она точно знала, не заслужила. Руки, в которые прежде она вкладывала лечебное снадобье или пучок полезных трав, которые перевязывала или ласково сжимала, чтобы успокоить, теперь крепко держали оружие.       — Ведьма! Проклятая! Берсеев выкормыш, — шипели со всех сторон, и голоса эти едва ли походили на людские. Ария, уже ослабевшая, даже не пытаясь подняться, только прижималась к земле, пытаясь хотя бы прикрыть голову руками. В голове ее уже гудело, во рту она чувствовала солоноватый привкус и, не выдержав, почти взмолилась о том, чтобы потерять сознание.       Ее снова дернули наверх, потащили вперед. Девушка едва ковыляла, потеряв обувку, отчаянно вцепившись в изорванную шаль. Подняв голову, обратив взор к небу, Ария не увидела звезд, только темные и тяжелые тучи, столь низко висящие, что почти касающиеся крыш.       Ее тащили по улочкам, и толпа возрастала, охваченная каким-то темным ликованием. Откуда-то со стороны девушка слышала одинокие протестующие вскрики, но те быстро тонули в образовавшейся какофонии звуков. Церковь! — вдруг осознала Ария, когда ее вдруг вытолкнули вперед, на расчищенное пространство, почти под ноги какому-то незнакомцу.       Впереди возвышалась двухэтажная деревянная церквушка, а прямо перед Арией стоял высокий мужчина. То был наверняка тот самый Белый Брат, так всполошивший крестьян накануне. Ария попыталась встать, но чей-то грубый удар заставил ее остаться на земле, и девушка смогла лишь поднять голову.       Церковник был худ и бледен, с сероватой болезненной кожей, плотно и скупо обтягивающей череп. Волосы были грязно-седыми, и нельзя было бы понять, каким был их цвет прежде, только глаза хранили еще отпечаток жизни и недюжинной энергии. То были глаза фанатика, блестящие, почти веселые сейчас. На шее болтался церковный медальон — золоченый диск с узорами древних знаков, а в распростертых руках Ария с ужасом увидела единственные свои сокровища: старую книгу чудесных сказок и матушкино ожерелье из темных блестящих камушков.       — Вот доказательства грязного колдовства! — шипел церковник, возбужденно оглядывая толпу, разом замолкшую, благоговейно замершую. Только одна старуха со скрюченными артритом пальцами тяжело дышала и клюкой прижимала к земле Арию. Белый Брат отступил на шаг и поднял выше бусы, так что те блеснули в неярком свете факелов.       — Бусы из чародей-камня, подарок темных духов! Только ведьма станет носить на своей шее колдовские бусы, только нечистая колдунья может получить такой дар от берси, что рыщут в ночи.       — Да ведь она совсем ребенок! — послышался одинокий вскрик, а после недовольный едва различимый мужской голос.       — Она не ребенок, если посмела связаться с темной силой! — еще громче, еще яростнее выкрикнул Белый Брат, — колдовская книга полна темных молитв! Полна заклинаний, призывающих мор и смерть! Вот кого считаете вы ребенком, слепцы, наивные люди… Зло пользуется невежеством, зло пользуется слабостью людской. Магия одной рукой дает вам лекарство от ваших болей, а другой заносит серп над вашими душами! Кормится вашей благодарностью, вашей добротой — и вот, взгляните на нее, ведьме уже не помочь, но ваши души и жизни спасти еще можно!       Народ загудел, толпа взволновалась, а Ария вздрогнула, снова попыталась подняться, но старуха, державшая ее, не позволила. От звонкой тяжелой пощечины голова девушки мотнулась в сторону, по подбородку потекла кровь из разбитой губы. Девушка больше не шевельнулась, только зажмурилась и сжала зубы. Она ничего не могла различить в шуме, что взвился вокруг, но спустя некоторое время нестройно и рвано крестьяне подхватили крик церковника:       — Сжечь! Сжечь ведьму!       Ария закричала: зажав уши ладонями и зажмурившись, почти завопила от бессилия и страха, крик тут же подхватил ветер и унес дальше, зашумел лес, всполошенное воронье с недовольными криками взвилось и закружилось почти над самой церквушкой. Крестьяне быстро сооружали костер: обкладывали высокий отполированный столб, обычно служащий украшением в праздники, сухими ветками и соломой. Крик Арии быстро стих, задохнулся, когда девушку рванули вверх и потянули к столбу. Ария забилась из последних сил, попыталась рваться, попыталась взывать к людским сердцам. Как же так, как же… ведь она помогала им! Ведь она лечила их, советовала, она помогала каждому, каждому, кто теперь подталкивал ее вперед. Немногие замирали, опускали глаза, но их тут же отпихивали в сторону другие, более решительные. Белый Брат, поднявшийся на церковное крыльцо, глядел оттуда с выражением мрачной решимости, с выражением непоколебимости и отрешенности: он творил то, во что верил.       Ах, если бы возможно было сейчас взвиться птицей и улететь, вырваться, или напоследок проклясть их, мучителей. Если бы только Арии хватило злости и ужаса призвать берси, но девушка оглядывалась и не видела, кого должно ненавидеть. Эти люди уже не казались ей знакомыми, все, что помнила она об их чертах, стерлось, растворилось под умелой рукой церковника, чей медальон почти зловеще поблескивал в свете все множащихся факелов.       И Ария уже не могла сопротивляться, когда ее подтянули к столбу. Она лишь зажмурилась, зашептала молитву — Сотворителю ли, древним ли божествам, лишь бы избавили ее от боли, хотя бы от боли. Как же страшно было умирать под улюлюканье и гневные крики толпы, обратившейся диким зверем, и девушка не могла заставить себя открыть глаза, боясь, что вот-вот увидит вокруг себя маски берси, злобных тварей, что пляшут во тьме. Веревками ей стянули руки и ноги, крепко и туго привязывая к столбу.       — Пожалуйста, пожалуйста! — закричала девушка, — пожалуйста, помогите, спасите, спасите меня, — крик сорвался на шепот, почти уже неразличимый. Никто не ответил.       — Да очистит пламя твою душу, дитя! — выкрикнул церковник, и голос его прозвучал подобно грому.       Зажженный факел коснулся сухих веток, слегка нерешительно скользнул на них, побежал по ним медленно и осторожно, словно не веря своей удаче. В разгорающееся пламя полетели бусы и старая книга. Раскрывшись, она первая оказалась охвачена огнем. Сгорали сухие странички, испещренные мелким рукописным шрифтом: умирали драконы и рыцари, гибли прекрасные принцессы, кричали в огне эльфы и кентавры, погибая, теряя свою хрупкую, выстроенную из чернил, жизнь. Пламя затрещало весело и уверенно, взвилось выше, окрепшее, уже уверенное в своей правоте — точно живое, оно теперь подобралось к ведьме, коснулось грязной юбки, лизнуло босые ноги, вырывая из горла осужденной болезненных хриплый вопль.       Толпа закричала в ответ — восторженно, обреченно, словно пред ними танцевала девочка на канате, словно циркачка ловко изгибалась змеей.       — Довольно.       Прозвучавший голос был тихим, но он перекрыл и шум толпы, и треск пламени. Огонь вдруг опал, ведьма обмякла в своих путах, а люди заозирались по сторонам. Белый Брат вдруг вскрикнул и рухнул на землю с церковных ступенек. Незнакомец высился над толпой, окидывая окрестности странным отрешенным взглядом. Повисшая тишина затянулась и казалась неестественной, словно людям вдруг стало не хватать воздуха, чтобы произнести хоть что-то.       — Добрые люди, — тихо пробормотал незнакомец, словно обращаясь к самому себе, — праведники, — и последнее слово из его уст прозвучало как оскорбление. — Кажется, вы забыли, как выглядит настоящее колдовство?       Незнакомец был высок и худ, закутан в темный плащ. Лицо скрывалось под капюшоном. Он вдруг рассмеялся и спустился с крыльца, легко и бесшумно, но казалось, что с каждым движением из-под его ног взметается густая и вязкая тьма. Люди зашевелились, отхлынули назад, сбивая друг друга с ног, а незнакомец прищурился, остановился прямо перед церковником. Тот отполз назад, вскинул руку со сжатым в ней медальоном, словно защищаясь, хрипло крикнул что-то…       Колдун опередил его, — а в том, что это был колдун, не оставалось теперь никаких сомнений, — и быстрым ловким движением сорвал медальон с Белого Брата. Тот вдруг захрипел, кожа его начала сохнуть прямо на глазах, кости прорывали ее, словно сухую бумагу. Спустя несколько мгновений от церковника остался лишь ворох грязно-белого тряпья и быстро осыпающийся прахом скелет. В повисшей тишине слышно было даже, как ветер подхватывает костную пыль и уносит прочь. Колдун отбросил медальон, как пустую безделицу, и огляделся, отряхивая руки.       — Вы боитесь? — вдруг спросил он и метнулся в сторону — словно зверь, опасный и стремительный. Капюшон слетел с головы, тьма всколыхнулась вокруг, словно живая. Глаза горели зеленым пламенем, губы изогнулись в странной улыбке. Толпа отпрянула от чародея, кто-то бросился бежать, но слишком многие оказались едва ли не парализованы, заворожены колдовским взглядом. Чародей был бледен в скудном освещении сумерек, длинные его черные волосы небрежно обрамляли узкое скуластое лицо, ничуть не испорченное усами и небольшой узкой бородой.       — Отбросьте страх! — воскликнул маг, продолжая улыбаться, — ведь вы этого и хотели? Колдуна к ужину, разве нет? — он протянул сведенные руки вперед, будто подставляя для веревок. — Свяжите же меня, хватайте, скорее!       Никто не пошевелился, и маг замер, будто бы расстроившись, хотя глаза его ни на миг не изменили своей холодности и пустоты. Он вдруг вскинулся, обернулся, взглянув на бессильно повисшую в путах травницу, и небрежно взмахнул рукой.       — Ну так прочь! Убирайтесь! — он хлопнул в ладоши, когда никто так и не пошевелился, — прочь!       Церковь за его спиной вспыхнула, враз охваченная зеленоватым колдовским пламенем. Этот огонь не был ни деликатным, ни осторожным, он лишь быстро и жадно вгрызся в деревянные стены, пожирая те с треском и шумом. Люди бросились в рассыпную, прячась по своим домам, хлопая ставнями и принимаясь молиться, лишь уверившиеся в своих подозрениях: ведь этот берси, этот злой дух явился сюда за ведьмой! Что это, если не подтверждение всех их слухов, всех опасений? В ту ночь ни один житель маленькой деревни так и не сомкнул глаз.       Колдун же прошел вперед, поднялся на гору обуглившегося хвороста, приближаясь к истерзанной девушке. Рука мужчины взметнулась, тонкие пальцы коснулись девичьего подбородка, приподняли голову. Глаза Арии были закрыты, только ресницы слегка подрагивали, совсем промокшие от слез. Если бы она все же взглянула сейчас на своего спасителя, то заметила бы, как он чуть нахмурился и поджал губы, как пламя в его глазах угасло почти полностью, а тьма вдруг отхлынула, растворилась и стала лишь частью наступающей ночи, а не чем-то древним и опасным.       По тугим веревкам пробежали изумрудные искры, и те рассыпались, не причиняя более вреда и не удерживая бессильную девушку. Чародей немедленно подхватил Арию на руки и как будто слегка неловко прижал к себе перед тем, как исчезнуть в клубах темного дыма.       В тот же миг послышался треск ломающихся опор и сломанных стен, церковь осела вниз, а колдовское пламя погасло, словно его здесь и не было никогда.