Драбблы по Инфинит

Сонгю знает, что такое боль. Ха, да он бы мог даже вести предмет с таким названием в университете. Кафедра безнадежного отчаяния, специализация невыносимой пустоты в сердце, предмет – боль, преподаватель – Ким Сонгю. Смешно, но не до смеха. Он знает, хотя предпочел бы не знать, не чувствовать и вообще не. Не быть даже. Потому что это – трудно, тяжело, непреодолеваемо и, да, еще много эпитетов, сводящихся в итоге к протяжному вою в подушку по ночам. И лучше бы ему было так больно физически. Ну, правда. Лучше бы он руки-ноги переломал, все ребра разом, выдернул все зубы по одному без наркоза, только не это. Потому что ноги-то заживут, да и протезы челюстные можно поставить, а вот ЭТО – деть некуда. Выбросить бы, а фигушки. Получил – распишись. И живи дальше как хочешь. Сонгю больно,очень сильно, и длится это, кажется, целую вечность, хотя прошло каких-то несчастных два месяца с тех пор, как он сначала спалился, а потом и признался. Спалился он, как всегда и бывает, глупо и нелепо. И ведь можно было все предотвратить, и не было бы тогда ничего, ну помучился бы чуток сам в себе, но нет же. Они всей группой смотрели вечером какой-то фильм, Сонгю даже близко не помнит какой и о чем. ОН сидел рядом, причем, по мнению морально умирающего лидера, даже слишком близко, хотя, на самом-то деле, всего лишь облокотившись на Сонгю плечом. Он рядом, из-за чего бросало в жар, а голову кружил ЕГО запах, и деваться от всего этого некуда, потому как дернуться, встать и уйти в начале фильма по меньшей мере глупо и странно. Сонгю сидел и терпел-терпел-терпел, мечтая оказаться подальше, в другой галактике желательно, иначе ему сейчас крышу снесет и все. И снесло. На экране началась эротическая сцена с двумя главными героями, приторная и с утрированными ахами-вздохами. Парни жадно наблюдали за разворачивающимися событиями, но только не Гю. Лидер смотрел во все глаза на то, как ЕГО рука опасно перемещается от его колена ближе к паху, хотя сам владелец руки всего лишь пытается устроиться удобнее, ибо места на диване мало. Сонгю вспотел, шумно сглотнул и… вот совсем не к месту возбудился. А на нем, черт побери, те дурацкие шорты, в которых подобное сразу видно. И ОН все-таки заметил. Несмотря на то, что Гю молился всем известным богам. Да, можно было бы списать все на сцену в фильме, можно было бы отшутиться – организм-то молодой, пережить пару тонн подколов и издевательств и все. Но ОН все понял, посмотрев лидеру в глаза. Что никак не из-за фильма этот мутный взгляд, на него обращенный, и закушенная губа. А тут ко всему вспомнилось и странное поведение в последнее время. В общем, понял он все. Но промолчал. Просто встал и ушел якобы-на-кухню-за-соком, потом вернулся и сел на пол, подальше от лидера, поближе к макне. И это было хуже пощечины, хуже тех самых тонн подколов. Ясно ведь дал понять, что «ты совсем сбрендил, Ким Сонгю, и не приближайся ко мне больше, извращенец недоделанный». И если раньше Сонгю было просто тяжело и тоскливо, то сейчас уже – тянуще-больно в груди и омерзительно от самого себя. И вот оно – депрессия и выпивка не заставили себя долго ждать. Он влюбленный идиот, ему можно, да. Но, как известно, эти два слагаемых в сумме ничего хорошего никогда не приносят. И тут же второе составляющее его нынешней боли. Признание. Утром вставать в шесть, но Сонгю было наплевать. В двенадцать часов ночи на кухне он лакал соджу, как обычную воду, заливая больное сердце алкоголем. Отвратительное зрелище. И ведь принесла нелегкая именно ЕГО, именно сейчас и именно сюда. Фортуна лидера явно взяла отпуск. Сонгю молчал, ОН молчал тоже. Минут двадцать вроде бы. А потом… – Хватит пить. Ведешь себя, как тряпка. – Я она и есть. Иди спать. – Без тебя решу, что мне делать. А ты – прекрати все это, иначе подведешь всех или опозоришь, – со злостью. – Я тебя люблю, – обреченно. Минута молчания, гневный взгляд и хлопок двери. А на что ты еще рассчитывал, а, Ким Сонгю? *** С тех пор прошло два месяца. Сонгю – не излечился, ОН – не принял и продолжал злиться. Сонгю больно, а ему, кажется, все равно. Очень больно и очень все равно. Каждая ночь – испытание. Потому что от мыслей никуда не денешься, от самого себя не спрячешься, а эти долбанные чувства не вытравливаются, как ни старайся. «Он тебя ненавидит! Слышишь? Если бы не группа и обязательства, он бы тебя избил и плюнул в лицо! Ты. Ему. Не нужен!!!» Аутотренинг не помогает. Любовь не проходит. Больно. Как же больно. Внутренности скручивает морским узлом, а в груди черная дыра, которая лишь разрастается с каждой такой ночью. И, вроде, дальше-то уж некуда, а поди ж ты – оказывается в его сердце еще столько места. И ноет и ноет, и болит и болит, а воздуха не хватает, и Сонгю задыхается, свернувшись на кровати в позе эмбриона. Он хотел бы заплакать, разреветься, как девчонка, но не может. Слез нет, чувств, кроме боли – никаких. Только она, пульсирующая и сильная, сильнее, чем он. Только бы дожить до утра. И он доживает, сожалея, что не умер и не кончился этой ночью. Есть работа, и она немного отвлекает, заставляет собраться. Он не может позволить сбыться тому, что ОН ему сказал. Подвести, опозорить – нельзя. Иначе точно умрет. Все по очереди спрашивают, что с ним. Он не изменился на камеру, но стоит ее выключить, выключается и он. Раньше ведь так не было, а это прекрасный повод докопаться до лидера. С благими, естественно, намерениями. Он не объясняется, не отшучивается, что всех неслабо так напрягает и заботит, а ЕГО – бесит. И, видимо, ну очень сильно бесит, потому что глаза, так редко теперь на лидера обращенные, с каждым разом все темнее и страшнее. Сонгю, может, и испугался бы их. Раньше. Не теперь. *** Чтобы лед тронулся, понадобилось еще полтора месяца. ОН не выдерживает. Больше не может. – Сонгю. – М? – Я тебя прошу… – устало. – Что? – флегматично. – Сонгю. Вернись.