Драбблы по Инфинит

– О, уже вернулся? – Да, как видишь. – И как все прошло? – Нормально, хён. – Ну и славно! Славно, конечно. Ты б еще спросил, как мои дела. А что – вполне в твоем духе. Это ведь не ты умираешь каждую ночь и еле-еле воскресаешь под утро. Не ты чертовы слезы украдкой сначала выпускаешь из себя, а потом стираешь торопливо, размазывая по еще не смытому гриму, да еще и злишься сам на себя за это в придачу. И голову стараешься загрузить чем угодно: любой информацией, танцами чуть не до обморока, музыкой в плеере, нытьем мелкого – тоже не ты. У тебя вообще все вроде бы отлично. Это не злит, нет. Но и не радует. Да – эгоистично, да – неправильно, но не радует. Я сам во всем виноват, это я – не ты – все разрушил. Но знаешь, я помню. Каждую мелочь в тебе и о тебе – помню. И хотел бы забыть – не получится, ведь работаем вместе, живем, черт побери, тоже вместе. Деться-то особо и некуда. Ужастиков, например, ты до сих пор боишься. Хотя мы даже в кино вдвоем с тобой ходили на что-то страшное, помнишь? Я все полтора часа тебя за руку держал, чувствовал, как дрожишь, трижды порывался увести, но ты упрямо сидел в кресле и давился попкорном в самых ужасных местах. И кофе ты ни капельки не любишь. Еще со времен, когда им Сонёль бурно увлекался. Он тогда экспериментировал, чуть ли не каждое утро – новый рецепт. А испробовал – на тебе, ты же самый безотказный. С тех пор и не пьешь… Рюкзаки твои, полные всякой ерунды, тоже помню. Сейчас мало что изменилось, просто вместо нелепых, безразмерных и вырвиглазных расцветок рюкзаков у тебя стильные сумки от каких-то там дизайнеров. А внутри до сих пор – каждый раз новый клад. Календарик, мячи от пинг-понга, пластыри, какая-нибудь манхва, три пары очков и крем от загара – самый безобидный вариант содержимого. Любовь твою к всяческого рода бижутерии и очкам солнечным. Господи, да больше на земле нет такого человека, которому, как тебе – буквально все… ВСЕ это шло! И хоть задом наперед напяль – все равно неотразим. Мистика какая-то. А еще губы твои помню. Сухие и горячие. Такие нежные и даже – не вру, честное слово! – сладкие, как патока. Поцелуи – все, все до единого помню. И те – самые первые, робкие, осторожные. И настойчивые, напористые, когда воздуха не оставалось, да и вдыхать не хотелось, лишь бы не отрываться. И те – дикие и безумные, в пылу ссоры, почти до крови которые… Каждую черточку лица, каждый изгиб идеального тела… я все помню. Ночи эти бессонные, жаркие… Как же забыть-то хочется! Потому что это слишком. Слишком! А потом были сомнения, страхи, ссоры. Ты не настаивал, давал время подумать, осмыслить все. Ты не пытался неустанно доказывать свою любовь, оставить след в сердце (хотя, не пытался – не значит, что не оставил). Ты молчал. Я видел, как тебе больно. Я видел, что ты хотел подойти и не шел. Ты давал мне свободу, хотел, чтобы я сам, без нажима и давления – сам решил. Я сделал неправильный выбор. А теперь… Теперь у тебя есть Сонгю. А у меня нет сердца.