Расскажи мне о...

Ривай приходит к этому после пятнадцати лет непрерывной крови, стали, своего пота и чужих слёз. Это зовётся усталостью и не проходит даже после недели отпуска. Это грызёт и точит изнутри, словно спрашивая, чего он добился и что останется после него. Капралу нравится ответ о трёх неоткрытых бутылках хлорки и целом ящике новых, незатуплённых клинков. И бойцы, то элитное мясо, прошедшее через его руки. Ему, кстати, запомнились они все, прошедшие отбор. Все эти дети и полувзрослые, борющиеся ради своего тёплого и безопасного будущего при дворе. В его отряде никогда не было бойцов, работавших лишь за идею, из соображений гуманизма в чистом виде. С первым сожранным другом весь альтруизм обычно пропадает. Ривай слышал их вроде бы циничные речи и посмеивался как-то ехидно, потому что там, за стеной, самые жестокие и эгоистичные ласточкой прыгали на шеи гигантам, чтобы отвлечь их от какой-нибудь неизвестно как попавшей в отряд симпатичной девчонки или старого друга-почти-брата. В целом-то, неплохие люди были у него в подчинении. Одна умница-красавица-психопатка Ханджи чего стоила. И ведь добилась чего-то, что перевели её на особо закрытый объект. Капрал был там и постоянно отводил глаза. Такой резни и изуродованных, измордованных тел не видел даже он. А Зоэ ничего, ей там нравилось. Ещё письма ему регулярно присылала на исписанных черновиках. Ривай разбирал пару слов:

«химический ожог кислота, завтра проверить»

Предпочитал не уточнять, прятал все письма в закрывающийся ящик стола и ворчал на новеньких, не снимавших сапог перед входом в общий медицинский кабинет. И было бы всё тихо да ровно, но оставалось что-то тоскливое. Обречённость. Тоска. Он стал чаще пить, больше убираться, так что руки вскоре стали ещё более жесткими и покрытыми сетью маленьких, иногда кровоточащих трещинок. - Ждал? - Нет. - Никогда не ждёшь. Вот, попробуй это. Может, поможет. А, ещё была Микаса, куда же без неё. Она как-то благополучно миновала тот период резкой красоты в семнадцать и вошла в двадцать первый год своей жизни обычной симпатичной девушкой. И не умерла ведь, не ошиблась где не стоит. Ривай ей не раз честно говорил, что на заданиях страхует совсем новеньких, а она должна справляться со своей группой. Микаса кивала и не обижалась, таскала какое-то ароматное масло и ставила рядом с пропахшими бумагой тюфяками. После очередной эвакуации кроватей почти не осталось, поэтому спали на набитых старыми соломой и тряпками матрасах. У Аккерман сначала болела спина, а потом Ривай зачем-то решил побыть благородным и раздобыл даме кровать. Дама от неё стоически отказалась и сошлись на том, что больным и раненым будет нужнее. А потом и вовсе привыкла. Ко всему приспосабливалась. - Что Ханджи пишет? И они знакомы лишь шапочно, но знают больше друг о друге, чем некоторые друзья. Ривай иногда чувствует тупую безысходность, словно загнанный в женский круг. Лучше так, чем ничего. Ему скоро сорок, он свыкся с одиночеством и постоянным скепсисом внутри, но рядом уже не такая показательно-стальная Микаса. За стеной смерть, которая никак не хочет приесться и каждый раз как откровение. Но капрал как-то нелепо надеется на лучшее, когда Микаса в очередной раз обновляет ароматные склянки и тихо смеётся, читая личное письмо от Ханджи.