Ангелы бездны

К моему глубокому удивлению, Флер не осталась с хозяином, как обычно, а потрусила за мной следом. Осторожно, бочком она зашла ко мне в комнату, улеглась на плетеный коврик перед кроватью и стала смотреть на меня своими большущими, как медные блюдца, глазами. Она как будто хотела о чем-то спросить или что-то сказать. Что? Не знаю. В отличие от моего красавца-хозяина я не понимал языка животных. Я уснул, как убитый, едва коснувшись головой подушки. И всю ночь мне снились белые лебеди, заставляя меня то замирать в сладкой истоме, то катиться вниз с недоступных нам, смертным, высот неземного наслаждения. Когда я проснулся, солнце уже было высоко. Странно, что мой г-н не зашел за мной – должно быть, все еще сердится за вчерашнее. Хотя, если разобраться, я не был ни в чем виноват: ну, разве только в том, что без его на то дозволения подсматривал за ним. Но разве за это убивают?.. Забравшись в приготовленную мальчиком-слугой деревянную ванну, я расслабился и закрыл глаза. Нет, что там не говори, а он меня спас. Мог бы просто пройти мимо и дать молодым оболтусам зарезать меня, как щенка! Конечно, он точно так же спас бы и свою собаку, если бы та угодила в капкан, но… Пусть даже так – пусть я буду значить для него столько же, сколько его собака! К ней-то он, по крайней мере, хоть сколько-то привязан. Я никогда раньше не пробовал писать стихов, но тут у меня неожиданно сами собой стали складываться в голове какие-то строчки. Не в силах противиться внезапно нахлынувшему порыву, я взял дощечку и мел и, прямо сидя в ванной, принялся лихорадочно записывать пришедшие на ум строчки: С вами сгораю от боли, Без вас умираю от боли. В ваших глазах - мое счастье, В ваших глазах – мое горе. Днем или ночью настигнет Вновь меня сладкая пытка – Мне никогда не постигнуть Прелести вашей улыбки. Ночь, налетев в одночасье, Свечи зажгла и задула. И подо льдом снежной страсти Вспыхнул алтарь Монсегюра. - Я вижу, вход уже пошли стишки! – раздавшийся за моей спиной изумительно красивый с нотками ледяной насмешки голос заставил меня выронить дощечку в воду. Потянуло ароматом сирени – головокружительно-нежным и опьяняющим. Я покраснел, как свежесваренный рак. Черт возьми! Лучше бы он застал меня за рукоблудием!.. - Неужели сейчас в университете этому учат? – продолжал издеваться он, не глядя в мою сторону. – Если бы вы хоть немного думали головой, а не тем местом, которым обычно думаете, вы бы уже давно вместо того, чтобы марать бумагу, взяли в руки меч и отправились в фехтовальный зал. Может быть, тогда мне не приходилось бы так часто вас спасать. - Я…я не виноват, - осторожно шаря по дну ванны в поисках утонувшей дощечки и чуть не плача от досады, сказал я. – Их было двое. И они подкрались внезапно. Я не успел… Он наклонился надо мной – потрясающе-красивый, с глазами, в которых при всем его желании было больше грусти, чем жесткости. - Уронили свою писанину?.. Не жалейте. Честно говоря, это далеко не Шекспир. Господи, ну зачем, зачем он хочет казаться хуже, чем он есть на самом деле?.. Ведь он сейчас специально хочет меня обидеть, довести до белого каления. Зачем? Или ему жаль дразнить собаку, и он вместо нее решил позабавиться со мной? - Кто такой Шекспир? – едва сдерживая злые слезы, спросил я. - Вы его не знаете, юноша. Он еще не родился. Граф Монсегюр сделал паузу и, глядя в мои обиженные глаза, невозмутимо сказал: - Довольно нежиться в ванной, вы – не девчонка! Одевайтесь, и через пять минут я жду вас на лужайке перед замком. Все, время пошло! Он вышел – стремительный и легкий, как ветер. Налетел, закружил, обжег холодом и улетел – как ветер. Я шмыгнул носом (стихи мои утонули, а я даже не успел их запомнить!) и с поспешностью ошпаренного таракана принялся одеваться. Он ждал меня на лужайке, стоя по щиколотку в изумрудной зелени и нетерпеливо постукивая себя по ноге деревянным шестом. У меня упало сердце. «Ох, что сейчас будет!» - подумал я и с тоской огляделся. У одной из башен я заметил начальника охраны, который, прищурившись, с искренним любопытством наблюдал за нами. «Ишь, уставился! Тебя бы на мое место», - со злостью подумал я. - Защищайтесь, юноша! – великий магистр бросил мне шест. – Я хочу посмотреть, на что вы способны, кроме дурацких стишков да чувственных фантазий… Ах да, еще – подглядывания! У меня кровь бросилась в голову. Если он желал меня оскорбить, он своего добился. Схватив шест, я бросился на него. …Через полчаса я, перемазанный с ног до головы землей, с травой в волосах, в поту, словно загнанный жеребец, лежал на лужайке. Тело мое превратилось в сплошной синяк, болело и ныло, словно меня только что вынули из мясорубки. Нет, он бил меня не сильно, но так мастерски находил и угадывал наиболее болезненные точки, что с каждым ударом меня словно током продергивало. Я падал на землю, корчась от боли, а он толкал меня в бок концом брута и негромко с равнодушной жесткостью осеннего града говорил: «Вставайте! Мы еще не закончили». Наконец, я упал, и подняться уже не смог. - Все? – спросил он, небрежно наклоняясь надо мной. - Все, - прошептал я распухшими губами. – Можете меня убить, но я больше не могу. - Очень нужно мне вас убивать,- он небрежно отшвырнул шест и еще раз наклонился надо мной. – И не вздумайте скулить – это не смертельно. Отлежитесь – и через пару дней повторим. Похоже, я ошибся, и из вас в конце концов будет толк. А пока – свободны. Он развернулся и пошел по аллее к реке. Я застонал и закрыл глаза: честно признаться, перспектива повторной экзекуции мало меня обрадовала. - Ну что вы, целы? Давайте руку! – надо мной наклонился начальник охраны, в его зеленых глазах было сочувствие и еще что-то похожее на удивление. – Да, здорово он вас отделал… Сам не знаю, что на него нашло – никогда его таким не видел. Опершись о руку капитана, я поднялся. Что ж: голова цела, зубы целы – и на том спасибо. - Я бы тоже предпочел его таким не видеть, - ощупывая ребра, пробормотал я. – Я думал, что он меня убьет. Капитан с грустью посмотрел на меня долгим испытывающим взглядом. - Не волнуйтесь. Он еще никого просто так не убивал – даже папских шпионов. Он не так жесток, как кажется. Скажем так: он воин, а не убийца. Впрочем, насколько я помню, от него еще никому так не доставалось. Так что поздравляю: вы – первый! – улыбнулся он с чем-то похожим на зависть. - Мне лестно, - улыбнулся я и протянул капитану руку. – Вольдемар Горуа. Спасибо за поддержку. - Виктор д*Обиньи, - представился он в ответ и пожал мою руку. – Всегда рад помочь. Он помолчал и, опустив глаза, тихо сказал: - Он на реку пошел. - Ну и что? – не понял я. - Ничего. Просто говорю, что он пошел на реку. А дальше – ваше дело. Всего хорошего, Горуа, и разрешите откланяться – у меня дела. Быстро спрятав глаза, он ушел. Я постоял, поглядел, подумал, потер ушибленный бок и – отправился на речку. Одно из двух: либо я получу добавку, либо… На то, что я получу что-нибудь еще, я, честно говоря, уже не надеялся. Он сидел на большом гладком камне у самой воды, обхватив ноги руками и упершись подбородком в колени. Ветер едва шевелил мокрые волны его удивительных волос – они, словно волшебный водопад, струились по спине, они манили и очаровывали, независимо от желания их хозяина. Не в силах справиться с их манящей шелковистостью, я бесшумно подошел сзади и… - Руки уберите, - не зло, но решительно сказал он. - Вам неприятно? - Просто не люблю, когда трогают мои волосы. - В принципе не любите? Никогда?.. Даже в минуты страсти? Он быстро обернулся. В полумраке глаза его насмешливо блеснули. - Пожалуй, я не настолько сильно вас избил, если вы еще в состоянии думать о том, что я испытываю в минуты страсти. - На нас, собаках, все быстро заживает. - Собаках? – не понял он. - Ну да. Ведь я же для вас – что-то вроде собаки: захотел – прибил, захотел – приласкал. Только вы больше предпочитаете бить. Он вздохнул и опять отвернулся к реке. - Вы, наверное, думаете, что я – зверь? - Вам лучше знать, о чем я думаю, - усмехнулся я. - О, да! – он вдруг тихонько рассмеялся и встряхнул волосами. – Ну и каша же у вас в голове, юноша. Иногда хочется вас просто убить, а иногда… Он вдруг умолк и после паузы негромко процитировал своим удивительно певучим, одновременно низким и звенящим голосом: С вами сгораю от боли, Без вас умираю от боли. В ваших глазах – мое счастье, В ваших глазах – мое горе… Я удивился настолько, что потерял дар речи – мои стихи!.. Оказывается, он запомнил мои стихи! Он опустил голову, что-то чертя пальцем на холодном речном песке. - Не огорчайтесь, юноша, Ваши стихи не утонули – я помню каждую строчку. - Но ведь вы…вы их даже не видели! Ах, да, я все время забываю о том, что вам не нужно видеть что-либо, чтобы это знать… Вам и вправду не понравилось? Конечно, это не этот…как там его?.. Шекспир, но все- таки… Он тихонько рассмеялся. - Идите спать, уже поздно. Завтра на рассвете я вас подниму. - А вы? - Посижу немного. Люблю смотреть на воду. Спокойной ночи! Он отвернулся, но я все не уходил и, стоя у него за спиной, смотрел, как река мягкими черными волнами омывает его ноги. - Что-то еще? – не оборачиваясь, через плечо спросил он. - Да, - я смутился, но, собравшись с духом, спросил: - Скажите, а вы и вправду можете ходить по воде? Я боялся, что он рассердится, но он только пожал плечами и ответил: - Правда. Только не просите меня это продемонстрировать. Я не в настроении развлекать вас. - Но тогда… Почему вы просто не переходите реку вместо того, чтобы ее переплывать? Ведь, куда проще перейти, не замочив ног. Он с грустью посмотрел на меня. Я едва удержался, чтобы не потереть глаза от изумления: сейчас он казался таким юным, почти мальчиком, и таким одиноким, что хотелось невольно обнять, успокоить, защитить его. Это его-то?! Того, кто одним только взглядом опрокидывает армии и поджигает пески? - Вы все равно не поймете. Я не хочу избегать жизни – я хочу с ней соприкасаться. Я хочу чувствовать ее на вкус, ощущать на своей щеке ее дыхание. Я хочу ходить по земле, а не над землею, зажигать свечи руками и, глядя на солнце, чувствовать на глазах слезы. У меня это не всегда получается, но я пытаюсь. - Но тогда почему вы избегаете любви? – осторожно поинтересовался я. – Ведь она – это самое настоящее, что есть в жизни. Он улыбнулся и произнес несколько фраз на незнакомом языке. - Что это? – не понял я. Он бросил в воду камешек: тот, тихонько всхлипнув, упал далеко от берега. - Это старинная японская поэзия. Что-то вроде: «Почему ты не расправишь свои крылья?» - спросил у орла Растущий на склоне горы маленький белый цветок. «Потому что они закроют солнце, и ты погибнешь», - Ответил орел. «Это будет не скоро, - улыбнулся цветок, - У нас есть целое мгновение вечности для того, Чтобы ты расправил свои крылья, А я насладился твоей красотой» Вот так вот. Всего несколько строк. Но у меня слезы подкатили к горлу. Я ничего не понимал, и я понимал слишком многое. Но одно я знал очень четко: моя сегодняшняя боль от побоев – ничто по сравнению с болью, которая в эти минуты сжигала его сердце… Разделите со мной ваши муки, мой ангел – я сильный, я выдержу!.. Так я хотел сказать, но не сказал, а он не счел нужным в этот момент прочесть мои мысли. Он смотрел на воду и, казалось, не обращал более на меня никакого внимания. Я вернулся к себе в комнату и всю ночь провертелся в кровати, тщетно пытаясь уснуть. Меня мучили отнюдь не синяки и ушибы, оставленные ударами шеста великого магистра, просто… В его комнате было удивительно тихо, но я знал, я сердцем чувствовал, что он не спит. Он как будто чего-то ждал. Чего-то или, может быть – кого-то?.. Ну, не меня же в самом деле!.. Интересно, что должен почувствовать тот, кому он позволит заключить себя в объятия? Я бы, наверное, просто умер от восторга – у меня ведь от одного его вишневого взгляда рвется сердце пополам!.. Однако мой г-н презирает наши земные человеческие чувства (или – делает вид, что презирает?), и в то же время говорит, что хочет жить этими чувствами. Да и потом – не смотря на всю его неземную красоту, у него, насколько я успел заметить, вполне человеческое тело – тело прекрасного молодого мужчины, а это значит… А так ли он на самом деле далек от наших «примитивных», как он выразился, инстинктов?.. Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить выражение его лица, когда я, раздевая его, невольно к нему прикасался. Тогда лицо графа было невозмутимо, словно лицо мраморного ангела перед иконой Божьей Матери. Кто-то там, наверху, ради каких-то неведомых и, возможно, страшных целей, заставляет великого магистра играть по своим правилам: он – холодный, чистый, святой, должен изображать инкуба, что ему противно, но от чего он, по всей видимости, по своей воле не может отказаться. И это его озлобило - сделало для него неприятной саму любовь. Любовь и насилие стали для него означать одно и то же. И я ничего, совершенно ничего не могу с этим поделать. …Утром я едва поднялся – каждый мускул ныл и болел, словно я побывал в руках отцов инквизиторов. Я уже собирался было втиснуть свое измученное тело в ванну, когда раздавшийся внизу стук копыт заставил меня насторожиться. Быстро одевшись, я выглянул в окно – и вовремя. Во двор замка въехала аккуратная зеленая коляска, запряженная двумя упитанными лошадьми. Из нее вышла дама в зеленом чепчике с отвратительно безвкусными ленточками, с ног до головы укутанная в зеленую шаль. Мне достаточно было одного взгляда для того, чтобы ее узнать. Это была мадам Петраш, загадочная «родственница» моего г-на. Оставив в коляске сонную моську ( наверное, испугалась, что Флер может нечаянно ею полакомиться), дама стала подниматься по ступенькам, ведущим в башню. Зачем она пришла к магистру? Сгорая от любопытства, я решился на небывалую дерзость. Осторожно и бесшумно, как кошка, я вылез из окна и перелез на соседний балкон башни, где находилась спальня монсеньора. Потихоньку, стараясь не шуметь, я заглянул в полураскрытое окно. Граф Монсегюр стоял у зеркала, опершись руками о черную дубовую раму. Он смотрел на свое отражение – пристально, сдвинув брови, с грустью и как бы вопросительно. Услыхав стук в дверь, он, не оборачиваясь, сказал вполголоса: - Входи, Ванда. Она заглянула в комнату и осторожно, бочком, протиснулась в дверь. - Надеюсь, ты одет? Он усмехнулся, по-прежнему глядя в зеркало. - А что, если бы я даже был раздет, это бы тебе сильно помешало? - Нет. Но я, по крайней мере, морально бы подготовилась к тому, чтобы не умереть на месте от твоей убийственной красоты, г-н Монсегюр. Их взгляды встретились в зеркале – он чуть-чуть улыбнулся. - Я же просил тебя не являться ко мне в это твоей отвратительной личине, Ванда. Тебя-то саму от нее не тошнит? Здесь ведь не бордель и не резиденция кардинала. Она рассмеялась и, подойдя к нему сзади, положила руки ему на плечи. - Извини, забыла. Сейчас исправлюсь. Сначала начало изменяться отражение в зеркале. По серебристой поверхности пробежала легкая рябь, и стекло стало плавиться, словно ртуть в руках алхимика. В то же мгновение со стоящей позади юного графа женщины клочьями, подобно змеиной коже, слезла ее мерзкая личина бандерши. Жидкие волосы, обвислая кожа, румяное и пухлое, как сдобная булка, лицо – все пошло трещинами и в мгновение ока осыпалось подобно штукатурке. Сумасшедшим усилием воли я подавил рвущийся из груди крик – возле зеркала стояла ослепительной красоты молодая женщина в изумрудном платье с бриллиантами в черных, как смоль, волосах, белоснежной кожей и глазами, способными погасить и зажечь звезды. С чем можно было сравнить ее красоту?.. Только с красотой стоящего рядом юного мужчины. Да-да, они были похожи, словно брат и сестра. И в то же время – несравнимо разные. Насколько красота юного графа пленяла, притягивала, манила и очаровывала, настолько красота женщины леденила кровь, вызывая что-то похожее на священный ужас. Она – ослепляла, он – обезоруживал. Она подчиняла силой, ему же хотелось подчиниться добровольно. «Да она же одной с ним крови, - с изумлением понял я. – Она тоже ангел, но не искуситель. Как же я раньше-то не догадался!..» - Так лучше? – спросила Ванда, обвивая руками плечи графа. Он усмехнулся, все так же глядя на нее сквозь зеркало. - Да, мне в общем то все равно. Это я так сказал – из эстетических соображений. Она нахмурилась, но почти тут же рассмеялась. - Твое хамство восхитительно, Монсегюр. Если бы я была человеком, я бы отвесила тебе увесистую пощечину. - А, если бы я был человеком, Ванда, и при этом не был бы джентльменом, я бы просто напросто вышвырнул тебя за дверь. Резко сбросив с плеч ее руки, он обернулся – голос его зазвенел жестко, как металл. - Зачем ты была в монастыре, Ванда? Что тебе там понадобилось? Ведь мы же условились: покуда я соблюдаю договор, вы не смеете ее трогать. - Вот я и хотела проверить, насколько г-н граф соблюдает договор. А, вообще, Александр, я никак не могу понять этой твоей тяги к людям. Ну, ладно, та женщина – в конце концов, она была рядом, когда ты родился, она пыталась тебя воспитывать, и она же во многом тебя испортила, забив с детства голову всякой чепухой, свойственной смертным. Но – твое новое приобретение!.. Этого я от тебя не ожидала. На губах графа появилась одна из самых его обворожительных улыбок. - Что ты имеешь в виду, Ванда? Она покачала головой, невольно улыбнувшись ему в ответ. - Ах, бедные, бедные люди… Если даже на меня действуют твои чары, несравненный г-н магистр, то, я представляю, как разбиваются сердца смертных… Я имею в виду мальчишку, которого ты самовольно притащил в замок и который с каждым днем занимает все больше и больше места в твоем сердце. Граф рассмеялся еще более очаровательно, но с издевкой – он играл в очарование ровно настолько, чтобы это выглядело оскорбительным. - Да ты, кажется, ревнуешь, Ванда?.. Ах, да с чего бы это? Неужели я осмелился дать повод? Извини, дорогая, но я инкуб, а сущность инкубов именно в том и состоит, чтобы давать поводы для ревности. Глаза женщины сделались ледяными. - Я? Ревную? Это все равно, если бы я стала ревновать тебя к твоей собаке. Ты можешь делать со смертными все, что тебе заблагорассудится, покуда не пускаешь никого из них в свое сердце. - А у меня есть сердце, Ванда? – взяв со стола большой золотой гребень, он принялся медленно, задумчиво-плавными движениями расчесывать перед зеркалом свои чудесные волосы. – У вампира нет сердца, милая. У вампира нет души. Нет ни совести, ни чести, ни бесчестия. Нет ничего, кроме его распроклятого бессмертия!.. Он провел гребнем резко, с внезапной яростью, так, что волосы его заискрили. Синий лед в глазах женщины засверкал ярче, словно брызги ледяного океана. Она медленно протянула руку к гребню. - Можно это сделаю я? Наступила пауза. Рука юного графа замерла в миллиметре от волос, затем он быстро опустил глаза и швырнул гребень на стол. - Знаешь, Ванда, я как-то привык все делать самостоятельно, - сказал он не жестко, но решительно. Казалось, она не обиделась, даже улыбнулась – как непослушному ребенку, который самостоятельно пытается перейти вброд океан. - Напрасно. Кое-что пора бы доверить делать кому-нибудь другому. Намотав на палец шелковую прядь его чудесных волос, она быстро заглянула в его невозмутимо прекрасные, как горный родник, глаза. - Сколько я тебя знаю, ты никому никогда не позволял расчесывать твои волосы. Так же, как не позволял никому и никогда прикоснуться к твоему сердцу. Скажи, для кого ты себя бережешь? Губы графа тронула легкая усмешка. - Ну, уж точно не для тех проституток, с которыми ты меня просто-таки с маниакальной настойчивостью одно время сводила. Извини за прямолинейность!.. - И которым ты, - грустно рассмеявшись, подхватила Ванда, - всю ночь играл на лютне… Кстати, после этого одна из моих девочек сошла с ума, две постриглись в монашки, а еще одну мы через пару дней вынули из петли. Ты жесток, Александр Монсегюр. А, кроме того, ты слишком много наживаешь себе врагов – слишком многие обожают тебя настолько, что готовы уничтожить. - Ты имеешь в виду короля? - Не только. Его высокопреосвященство поклялся расправиться с тобой. - Ну, для этого ему придется очень и очень постараться. Положив руки на плечи молодому человеку, Ванда задумчиво посмотрела ему в глаза. - Человек бессилен против ангела. Но он может попросить помощи у другого ангела. - Например, у тебя. - Ну, хотя бы и у меня. Я не хочу угрожать тебе, Александр, но в последнее время ты сделался слишком неуправляемым. Вместо того, чтобы делать то, что то тебя требуется, ты тянешь время, о чем-то думаешь, что-то ищешь и даже, страшно подумать! сомневаешься. И сомневаешься тем больше, чем больше общаешься с людьми. Я и сама не заметила, как они перестали быть для тебя просто игрушками. - Они никогда и не были для меня игрушками, Ванда. Та грустно покачала головой. - А жаль. Я это поняла, когда ты спас девчонку от костра инквизиции. Помнишь цыганочку?.. - Зингарелла, - задумчиво улыбнулся магистр. - Да. Когда ты прыгнул в огонь САМ вместо того, чтобы погасить его взглядом или движением руки, я вдруг поняла, сколько в тебе человеческого. Не смотря на твою неземную красоту и кровь ангела. Ты вообще не должен был вмешиваться, девчонка должна была умереть, но тебя что-то подтолкнуло. И я подозреваю, что. Та женщина успела тебя испортить. - Спасти, - закрыв глаза, чуть слышно прошептал граф. - Нет, погубить. Хорошенько подумай над тем, кто же ты все-таки на самом деле – инкуб или монах, человек или ангел. Ты вызываешь вожделение, и сам же это вожделение презираешь. Ты заставляешь перед собой преклоняться, но всячески этого поклонения избегаешь. Ты можешь положить к своим ногам весь мир, а вместо этого любуешься им, словно хрустальной игрушкой… Кто ты, Александр Монсегюр? Какова твоя миссия?.. И так ли дорого тебе твое бессмертие, как дорого оно любому из ангелов?.. Ответь, если знаешь сам. Он крепко стиснул за спиной свои белоснежные руки, так крепко, что из-под ногтей полетели голубые искры и с тихим шипением ударились в пол. - У меня нет выбора, Ванда. Ты мне пытаешься объяснить то, что мне и так прекрасно известно. Ангелы не имеют права нарушать законы своего абсолюта. Ангелы не имеют права сходить со своего пути, даже если считают его неверным. Ты спрашиваешь, кто я? А разве по мне не видно? Я – инкуб, я играю на человеческих страстях, однако нигде в договоре не сказано, что я обязан преломлять эти страсти к себе самому, а тем более отвечать на них. Я делал, делаю и буду делать все, что от меня требуется, но ни ты, ни тебе подобные не имеете права заставлять меня испытывать восторг или удовлетворение от содеянного. Вы имеете права карать, а я имею права сомневаться. - Мне жаль тебя, Александр Монсегюр, - в прекрасном, звучном голосе женщины прозвучала искренняя грусть; подойдя к магистру, она тихонько обняла его сзади за плечи. – Ты еще совсем мальчик – чистый, наивный мальчик, не смотря на все твои чары. Мне бы не хотелось, чтобы ты страдал, чтобы эти прекрасные глаза затуманились болью. Мне бы хотелось… Она не договорила и мягко, по-кошачьи, обойдя графа, осторожно, словно хрустальную чашу с волшебным вином, взяла в руки его лицо… Мгновение – и ее губы почти коснулись его губ. - Тебе пора, Ванда, - он отвернулся так резко, что черные локоны его волос, взметнувшись, упругой шелковой волной ударили ее по лицу. – Я подумаю над тем, что ты мне сказала. Она нахмурилась, но почти тут же вздохнула и махнула рукой. - Ты неисправим. Хорошо, думай. Только поскорее. И еще мой тебе совет – избавься от мальчишки, если не хочешь проблем. - А, если они у меня уже есть…эти самые проблемы? – он опустил глаза, как будто бы рассматривая что-то у себя под ногами. Мадам Петраш рассмеялась, и смех ее был резким и жестким, словно удар хлыста. - А, если есть – пойди, искупайся в реке. Говорят, холодная вода помогает. Она вышла, громко хлопнув дверью. В то же мгновение великий магистр поднял голову и встретился взглядом с моими любопытными глазами за окном. - Немедленно спускайтесь вниз. Или нет – забирайтесь сюда. Не хватало еще, чтобы она вас увидела!.. Но меня уже увидели. Правда, не Ванда, но от этого было не легче. Перелезая через балкон, я краем глаз заметил в глубине аллеи высокую прямую фигуру в сутане. Отец Дрие!.. Черт возьми, неужели он следит за мной? Впрочем, в данную минуту мне было наплевать и на отца Дрие, и даже на Ванду. То, что я минуту назад услышал, заставило мое сердце биться с такой силой , что, должно быть, его стук был слышен даже на дворе. - А он что же – не догадалась, что я здесь? – спросил я, спрыгивая на пол. Граф быстро приложил палец к губам, прислушиваясь к шагам на лестнице – к счастью, они удалялись. - Знать – это одно. А видеть, как вы торчите над окном, словно химера на Соборе Парижской Богоматери… Да она бы вас самого превратила в химеру!.. - Нисколько не сомневаюсь! – я весело сверкнул глазами и осторожно покосился на него. – Так что там мадам говорила о реке? Великий магистр нахмурился, закусив губы. - То, что вас уже давно следовало бы утопить, как щенка. Наверное, это единственный способ избавить вас от этой дурацкой страсти. - Какой страсти? – невинно усмехнулся я. - Подслушивать и подглядывать. Это у вас просто патология какая-то! - Ладно, - пропустил я мимо ушей его шпильку и вернулся к интересующей меня теме: - Так значит, вы каждое утро лезете в ледяную воду для того, чтобы… - Катитесь к черту! – тихо бросил он, отворачиваясь к зеркалу; лицо его было по-прежнему бесстрастным, а по голосу невозможно было догадаться, что же он сейчас сделает – рассмеется или даст мне пощечину. – Вы просто дерзкий испорченный щенок, который давным-давно заслуживает розги. Пойдите вон, или я прикажу вас выпороть. Он говорил это решительно и быстро, сквозь зубы, но что-то в его тоне… Мне вдруг почудилось, что он с трудом сдерживает головокружение. Бесшумно и медленно я подошел к нему сзади, как это до меня делала Ванда. - Вы действительно прикажете меня высечь? Он не ответил. - Вы и вправду желаете, чтобы я ушел? Он молчал. - Сейчас проверим. Я взял в руки небрежно брошенный им на стол золотой гребень. Он не шевельнулся, только из груди его вырвался глубокий вздох, когда я погрузил гребень в глубину его загадочно мерцающих в полумраке комнаты прекрасных черных волос, словно в пучину бездонного океана. Черные волны ласково затрепетали, расступились и приняли меня в свою бездну – так, будто давно ожидали именно меня, безжалостно отторгая и выбрасывая на берег прочие чужеродные предметы… Я медленно провел гребнем вниз, затем еще раз и еще. Ощущение было настолько упоительным, что у меня захватило дух. Казалось, что я вот-вот оторвусь от земли или – умру. Но мне было все равно. И тогда я, приникнув губами к сиреневому дурману его виска, чуть слышно прошептал: - Мне ничего, слышите, мне ничего от вас не нужно. Я просто хочу быть рядом с вами, смотреть в ваши удивительные глаза, слушать биение вашего сердца и просыпаться по утрам с вашим именем на губах. Слова родились внезапно, сами собой и взялись из ниоткуда. Так, словно я повторял их тысячу раз в прошлом и еще не одну тысячу раз повторю в будущем. Слова - признание, слова – заклятие, слова – как дорога в вечную жизнь. И он понял – так, если бы всю свою жизнь ожидал именно этих слов. Он повернулся ко мне лицом, и глаза его… Я еще ни разу не видел, чтобы у него так сияли глаза. Они были так прекрасны, что никто, глядя в них, не думал о смерти и никто, глядя в них, не заметил бы смерти, если бы она вдруг наступила. В них было обещание вечной жизни. И еще в них была Любовь. Это была сила, которая бесчисленное число тысяч лет назад сотворила этот мир, умыла его океанами и зажгла над ним солнце и звезды. Это были пронзительность полета и горечь падения, страх познания и восторг первого шага в бездну – первого и последнего шага, который, может быть, стоил и вечности, и кары, и поклонения, и бессмертия. Гребень беззвучно выпал из моих рук. Я заплакал, уронив голову на плечо тому, кто, вопреки всем сказкам о магах и вампирах, отражался в зеркале. А он, осторожно гладя меня по щеке своими мерцающими, словно хрусталь, снежно-белыми пальцами, тихо шептал мне на ухо: - Я ваш, mon chere. Я ваш и только ваш. - И вы никогда, никогда меня не прогоните? -Нет, ну что вы… Конечно же – нет. - И вы будете всю ночь играть для меня на лютне? - Конечно, когда только пожелаете. - И вы позволите мне каждое утро и каждый вечер расчесывать ваши волосы? - Они теперь ваши, mon chere – можете делать с ними все, что угодно. - Но я… Простите меня, Александр! Мне так стыдно… - За что же? - Вы были правы. Я думал о вас так же, как и прочие. И хотел я от вас того же, что и прочие. А сейчас…вот сегодня я понял: звезду нельзя положить в карман, к звезде нельзя прикоснуться руками. Можно лишь поцеловать ее отражение в реке или в зеркале. А обладать ею можно лишь в единственном случае – сгорев в ее лучах высоко над землей, если, конечно, сумеешь взлететь. Но у меня нет крыльев, Александр, я ведь – не ангел. А потому…потому… В глубине его прекрасных глаз на мгновение что-то вспыхнуло – какая-то мысль, догадка, озарение. Он загадочно улыбнулся. - Подождите, mon chere. Я знаю, что нужно сделать, но я… Это не простое решение, и мне нужно подумать. Он умолк, а затем добавил еще тише: - Я ведь тоже виноват перед вами, очень виноват. Я мучил вас, я издевался над вами, не говоря уже о том, что избил вас прямо как варвар какой-то. Я хотел, чтобы вы возненавидели меня, и ушли прочь. Я хотел уберечь вас от себя, от своей любви… - Господи, - я купался в его глазах, в черной бездонности его ласковых вишен-зрачков, таких теплых и таких родных. – Да разве можно вас возненавидеть?! Да разве можно от вас спастись? - Наверное, нет. Возьмите гребень, пусть он теперь будет у вас. Он поднял гребень и вложил его мне в руки. И вдруг – тихонько рассмеялся, очень светло, заразительно, совсем по-мальчишески. - Жаль, что нас сейчас не видит Ванда. Представляю, в какую бы ярость она пришла! - Нет! – в тон ему тут же подхватил я. – Жаль, что нас сейчас не видит великий инквизитор! - И король Филипп!.. - И все существующие на свете принцы и принцессы!.. Мы смеялись, кружась по комнате, словно подхваченные зимним ветром снежинки, охваченные одним и тем же пронзительно-щемящим, только что родившимся и одновременно древним, как мир, чувством. Я за-был о том, что он – ангел, а ему совершенно не было дела до того, что я - человек, и через каких-то пару мгновений вечности меня, возможно, уже не будет в живых… Сейчас это было не важно. Мы были нужны друг другу, мы были важны друг другу – нас тянуло друг к другу сильнее, чем Солнце притягивает к себе планеты. Послышался топот, словно где-то рядом прошло стадо бизонов – на пороге появилась Флер. Увидев нас, она на секунду замерла, не понимая, что случилось, и почему ее обожаемый хозяин кружится по комнате, держа за руки этого надоедливого прилипалу, которого уже давным - давно следовало покусать. Но потом игра ей понравилась, и она запрыгала рядом, радостно пригавкивая, подскуливая и порываясь вскинуть лапы нам на плечи. - За мной, Флер, вперед! Выпустив мою руку, великий магистр подхватил свой плащ и легче ветра метнулся к двери. У порога он обернулся – глаза его ласково блеснули, словно звезды зажглись на вечернем небосклоне. - Не забудьте, mon chere – сегодня вечером я вас жду. Вы обещали расчесать мне волосы. И, если захотите, я поиграю для вас на лютне. - А сейчас вы – куда? – сдерживая смех, спросил я. Он развел руками и потрепал по загривку трущуюся о его колени Флер: - На речку. Пойду, искупаюсь. Говорят – помогает.