Ангелы бездны

…Я проснулся от звуков лютни: будто сказочная птица, она трепетала и пела в руках пленившего ее волшебника. Однако сейчас в ее голосе не было той убийственной тоски, которая поражала меня всякий раз, когда мой ангел брал в руки инструмент. Сейчас струны лютни, сонно подрагивая от прикосновения прекрасных пальцев, рассказывали волшебную сказку - сказку о любви, единственной в целом мире, которая способна была задержать восход солнца, заставить зарю побледнеть и вызвать зависть ангелов. Граф сидел на подоконнике, спиной к окну. Его отливающие багрянцем в лучах восходящего солнца восхитительные волосы касались струн, и лютня в его объятиях то страстно шептала, то взрывалась россыпью головокружительных звуков-брызг, которые, казалось, давно знало и теперь просто повторяло мое сердце. Почувствовав мой взгляд, он оборвал игру и, подняв голову, посмотрел мне прямо в глаза. - Доброе утро,mon chere. - Неужели и вправду утро? – я с удивлением покосился на то здесь, то там пробивающиеся сквозь изумрудные шторы розовые солнечные лучи.- Но тогда как же мы…сколько же мы?.. Я покраснел и с улыбкой посмотрел на него. - Следующее утро, Горуа, - поняв мой вопрос, усмехнулся он, - а за ним – еще следующее. Наш полет продолжался больше суток. А потом вы еще сутки спали, как убитый. Честное слово, мои люди успели за это время отремонтировать замок!.. Но это – моя вина. Я забыл о том, что вы человек, а человеческое тело – слишком хрупко для таких взрывов внеземной страсти. Извините, в следующий раз буду осторожнее. - Нет-нет! – еще более краснея, торопливо замотал я головой. – Это было…это было… Я виновато рассмеялся, так и не сумев подобрать нужного слова. - Скажите, а мы и вправду летали? - Да, - его пальцы опять заскользили по струнам лютни, и мое тело заныло, затрепетало, вновь и вновь вспоминая его прикосновения. – Мы и вправду летали. Все, что происходит сейчас между нами – вами и мной – правда, самая что ни на есть настоящая, истинная, единственная, первая и последняя. Я вам не лгу ни душой, ни телом, и знаю, что и вы мне не лжете. Я не знаю, кем и для чего дана нам эта любовь, но, скорее всего, мы ее взяли сами, взяли самовольно и без спросу – просто отняли у судьбы. И, самое ужасное, это то, что расплачиваться за эту кражу придется не только мне, но и вам. Я соскользнул с кровати и, подойдя к нему, обнял руками его колени. - Не грустите, Александр. Дайте мне лучше ваши волосы. Ведь, страшно подумать – я, оказывается, уже более суток к ним не прикасался!.. В ту же минуту грусть черной тенью нырнула и спряталась на дне его вишен-зрачков, и глаза его вновь засияли безмятежностью только что найденного и обретенного счастья. - Конечно, mon chere, - прошептал он, одной рукой протягивая мне гребень, другой – ласково привлекая меня к себе. …Через час мы неслись верхом по усыпанному васильками зеленому лугу навстречу солнцу. Огромный оранжевый шар, словно глаз сонного дракона, смотрел на нас сквозь поволоку облаков – дракон был рыжий и незлой, до кончиков своих месяцев-ногтей влюбленный в хрупкую ночную фиалку. Он был счастлив своей любовью. И мы, мы тоже умирали от счастья. Лошади под нами неслись с такой скоростью, что, казалось, земля уплывает из-под копыт, теряясь в утреннем тумане, и нас через мгновение примет в свои объятия дрожащая синь горизонта, так похожая на океан. Мы буквально летели вперед бок о бок, крепко взявшись за руки – словно продолжая наш ночной полет, и трава звенела под копытами лошадей, словно хрустальные колокольчики. Я не чувствовал своего тела – я был одним единственным огромным пульсирующим сердцем, трепещущим и сгорающим от любви к моему ангелу с утренними звездами в глазах. Я был солнечным лучом в его развивающихся по ветру, словно черный парус, волосах. Я был капелькой золотой росы на его щеке. И я был самой высокой и самой низкой из нот его звенящего, словно брызги водопада, зовущего и чарующего смеха. - Я люблю вас, mon chere! Я вас люблю! – его голос утренним колоколом звенел и пел над землей, то уносясь к гаснущим звездам золотого купола, то изумрудным дождем падая на землю. - Что вы сказали? Повторите еще раз – я не слышу! – смеялся я, подставляя лицо бледным лучам восходящего солнца. И он снова и снова повторял, что любит меня, и ветер подхватывал его слова, разбивал их, словно хрусталь, и разбрызгивал звездным дождем на землю… Прошло два дня. Ванда более не появлялась, Это радовало меня и не давало покоя моему другу. «Она появится, как всегда, в самый неподходящий момент, - говорил он и, сдвинув брови, поглядывал в зеркало. – Она это любит - внезапность. Тем более, что в последний раз она, кажется, сильно на меня обиделась. Она найдет способ отыграться – не в ее манере оставлять за кем-то последнее слово». Однако я, к глубокому моему стыду, мало думал о Ванде – все мои мысли были поглощены так неожиданно свалившейся мне на голову неземной любовью – восхитительной, захватывающей, головокружительной, сумасшедшей. Бывали мгновения, когда я просто не верил, что все это происходит со мной в действительности и ужасно боялся проснуться. Официально в моем положении ничего не изменилось. Днем я был для него оруженосцем, просто одним из его воинов, или, в лучшем случае – товарищем по оружию. Я был почтителен и вежлив, знал свое место, держался на расстоянии и называл его не иначе, как «монсеньор». И только ночью, в моих объятиях он был Александром. Но кого откровенно не устраивало мое новое положение, так это Флер. Ведь теперь ей приходилось проводить ночи не в хозяйской опочивальне, как она привыкла, а на коврике, за дверью, или вообще – охотиться в саду. Благо, в этом году там было много белок! Как-то раз, не выдержав ее скорбного взгляда, я предложил графу оставить ее на ночь в спальне, на что он , как-то странно взглянув мне в глаза, тихо сказал: «Не считайте животных бессловесными тварями, они все видят и понимают. В особенности – собаки. И так же, как и люди, могут любить и ревновать. А потому, если не хотите, чтобы она вас возненавидела…» И он показал на дверь. Мой друг оказался, как обычно, прав. Как-то вечером, сидя на полу возле камина, мы совершенно забыли о Флер, которая, блаженно вытянувшись на подушках, спала неподалеку. Смеясь и дурачась, мы начали любовную игру, но, стоило только графу оказаться в моих объятиях, как сзади послышалось такое рычание, по сравнению с которым рычание льва, наверное, показалось бы кошачьим визгом. Флер, ощерив клыки и злобно сверкая глазами, смотрела на меня. Ее черная холка стояла дыбом. Я сообразить ничего не успел, как она прыгнула. Однако граф оказался проворнее. Резко оттолкнув меня так, что я, отлетев на несколько шагов, шарахнулся спиной о стену, он поймал собаку прямо в прыжке за холку и, резко вывернув ее огромную голову, несколько секунд смотрел на нее – газа в глаза. Собака сникла, сжалась, и даже, кажется, сделалась меньше в размерах. «Нельзя, Флер», - тихо, чеканным голосом сказал он и, одной рукой раскрыв дверь, другой – вытолкал собаку прочь. Она обернулась. Честное слово, я не вру: в глазах у нее стояли самые настоящие слезы. Больше она меня не трогала, но и мы с тех пор больше не оставляли ее в спальне на ночь. «Ну, вот – теперь из-за меня пострадала ваша любимица», - виновато сказал я сразу после этого. Мой друг с грустью скрестил на груди свои изумительные руки. «Когда что-нибудь приобретаешь, непременно что-нибудь теряешь взамен. Иначе не бывает», - глядя в окно, тихо сказал он. «Но ведь это же не справедливо!» Граф невозмутимо пожал плечами. «А этот мир несправедлив изначально. Таким он был задуман в качестве эксперимента, и таким остается уже много тысяч лет. Более того, не будет преувеличением, если я скажу, что несправедливость – одна из главных составляющих общей мировой гармонии. Никогда об этом не задумывались? А напрасно. Когда вы это для себя уясните, вам куда проще станет жить». Мой ангел обожал говорить притчами, однако я не всегда его понимал. Наверное, я попросту глуповат по природе. И за что он меня, спрашивается, полюбил?.. К вечеру третьего дня прибыл гонец с известием о том, что его высочество герцог Лотарингский намерен посетить Монсегюр через несколько дней, и просит г-на графа принять его. - Просит, - мрачно усмехнулся великий магистр. – А мог бы приказать. Уж очень ему не терпится посмотреть на меня. - А кто такой этот герцог? – с любопытством и тревогой заглядывая в грустные глаза моего друга, спросил я. – Ваша вампирша выразилась о нем довольно загадочно – «тот человек»… - Моя вампирша? – граф не удержался от улыбки. – Хорошо звучит. Жаль, что не слышит Ванда – думаю, ей бы понравилось. И тут же после небольшой паузы ответил спокойно и равнодушно: - Герцог Лотарингский – сводный брат короля Филиппа. Сейчас они в ссоре. И герцог старается привлечь на свою сторону как можно больше союзников в случае войны. Вот вам официальная сторона дела. - А – неофициальная? – настороженный его подчеркнуто равно-душным тоном, снова спросил я. Взгляд графа сделался мрачен. Он сдвинул брови и опустил глаза. - Дело в том, Горуа, что герцог – тот самый человек, место которого… Он не успел договорить – в дверь постучали. На пороге стоял капитан д*Обиньи. - Монсеньор, только что привезли лошадей, которых вы приказали купить. Будете смотреть? Граф пожал плечами: видимо, как раз лошади в этот момент занимали его меньше всего. - Горуа, вы, кажется, любите лошадей? Сходите с капитаном, а я пока напишу несколько писем. По его напряженно-задумчивому взгляду я понял, что он хочет побыть один. - Хорошо, - сказал я и тут же, едва шевельнув губами так, чтобы не услышал стоящий у двери капитан, добавил: - А где «пожалуйста», монсеньор? На лице великого магистра мелькнула теплая улыбка, а из глаз на секунду исчезло выражение тревоги. - Пожалуйста, mon chere, - так же, как и я, одними губами сказал он. …Лошади были великолепны. Особенно мне понравилась одна – рыжая, злющая с длинной золотистой гривой и мечущими искры фиалковыми глазами. Но, едва я протянул руку к ее взволнованно трепещущим изящным ноздрям, как д*Обиньи крепко, словно тисками, сжал мое плечо. - Не нужно этого делать. Она дикая, может укусить. Подождите, пока монсеньор ее объездит. - Он сам это делает? - Еще бы! Под ним любая лошадь через минуту становится покорнее овечки. «И не только лошадь», - хотел добавить я, но вовремя прикусил язык. Капитан д*Обиньи опустил глаза и сказал негромко и спокойно, по-деловому: - Я хочу поговорить с вами, Горуа. Можете уделить мне время? - Конечно. Пойдемте к реке. Через несколько минут мы стояли у самой воды, глядя на диких лебедей, которые, ласково сплетая свои белоснежные шеи, плавали среди таких же белоснежных кувшинок. - Вот что, Горуа, - не отводя от лебедей жадного взгляда, все так же тихо и спокойно сказал капитан. – Уже три дня, как я собираюсь вызвать вас на поединок, но… - Меня? – от удивления я подскочил на месте. – Но – зачем? Нелепый вопрос сорвался с языка сам собою – ведь все и так было понятно. У меня вспыхнули уши – вот уже в дурацком положении я оказался. - Да уж, вот именно – зачем? – невесело усмехнулся д*Обиньи. – Если вы меня убьете, я ничего не получу. И, если я вас убью – я уж точно ничего не получу. Да что там говорить – монсеньор просто-напросто убьет меня сам – разорвет на клочки одним взглядом. Вот я и думаю, что лучше. Спокойная грусть в его голосе напоминала паутину – он сейчас говорил и смотрел так, словно барахтался в тягучей и крепкой, словно металлическая сеть для ловли животных, паутине. - Вы так сильно любите его? – не удержался я от еще более идиотского вопроса. - Ровно, как и вы, - снова усмехнулся капитан.- Разница лишь в том, что ночи в его спальне проводите вы, а не я. - Это так заметно? – смутился я; честное слово, я был уверен, что, приходя к нему ночью, соблюдаю такую осторожность, что даже охотники на диких ланей мне бы позавидовали. – Меня что – кто-нибудь видел? Д*Обиньи невольно рассмеялся. - Сколько вам лет, Горуа? Иногда вы рассуждаете, как младенец. Достаточно посмотреть утром на ваше счастливое лицо и на его припухшие губы. Я опустил глаза, чувствуя, как краска заливает не только уши, но и шею. Черт возьми, капитан прав! За ночь я ухитрялся так истерзать поцелуями губы моего друга (и в этом нет моей вины – от их чарующей сладости просто невозможно было оторваться!), что наверняка даже слепой бы это заметил. -- И что же вы решили? – с некоторой опаской поглядывая на мощную фигуру капитана, спросил я. Мне он искренне нравился, и я не хотел его убивать. Однако еще менее мне хотелось, чтобы меня убил он. - Не знаю, - капитан неловко развел руками и посмотрел наконец-то мне в глаза. – Вот хотел попросить совета у вас. Мы ведь не то, чтобы друзья, но и врагами никогда не были – ведь так? - Так! Если бы не определенные обстоятельства, то о таком друге, как капитан, можно было только мечтать. - Честное слово, я не знаю, что мне вам сказать. Я даже не знаю, что сделал бы на вашем месте я сам. Может быть, вам попытаться уехать из замка? Смех капитана сделался мрачным, почти отчаянным. - Уехать и никогда больше не видеть его? ЕГО?.. Вы хоть понимаете, о чем говорите? Лучше уж сразу… Он не договорил, махнул рукой, а потом как-то странно усмехнулся. - Должен вам сказать одну вещь, Горуа: однажды прекрасный граф Монсегюр все-таки побывал в моих объятиях. - Что?! – я подскочил так, будто меня в задницу ужалила оса. Капитан с улыбкой наблюдал за моей реакцией, а потом, не спеша, заметил: - Это не то, о чем вы подумали. Если желаете, я вам расскажу. - Да уж, будьте так любезны. Он медленно сел на камень, на котором так любил сидеть по вече-рам монсеньор, невольно или специально, уж я не знаю, приняв ту же самую позу – обхватил ноги руками и упершись в колени подбородком. - Пять лет назад я принимал участие в крестовом походе против мавров. В бою я был ранен и взят в плен в числе еще 25-ти таких же рыцарей. В течение трех дней нас пытали, принуждая отречься от христианства и принять ислам. Я никогда не относил себя к числу истово верующих, но здесь… То ли мое природное упрямство, то ли бешеная ненависть к завоевателям, то ли просто чувство собственного достоинства, но я вцепился в свою веру, как вцепляется в кость умирающая от голода собака. Не буду вам описывать всех ужасов, которые со мной проделывали, скажу только, что через три дня из 25-ти моих товарищей по несчастью только я единственный остался в живых, не сказав сакраментальной фразы: «Нет бога, кроме аллаха»… Остальные или отдали богу душу, или же приняли ислам. Я же… Чем сильнее я страдал, тем упрямее я становился. Я уже не чувствовал боли, хотя кости мои на руках и ногах были раздроблены в порошок, пальцы переломаны, а вместо ногтей было кровавое месиво… Я знал, что мне конец, и все равно упрямо, как молитву, продолжал твердить свое «нет». Мавры, видимо, решили, что я сумасшедший, и на третий день оставили меня в покое с тем, чтобы утром следующего дня благополучно четвертовать. И вот утро наступило. Я, то и дело проваливаясь в беспамятство, с нетерпением ожидал смерти, как избавления от страданий. Однако в то утро мне не суждено было умереть. Помню, я лежал уже на помосте, а вокруг меня орудовали палачи, когда вдруг откуда-то из-за стен крепости, а затем все ближе и громче раздались крики «Тамплиеры! Тамплиеры!» А затем – «Иблис! Сатана!» И в криках этих было столько ненависти и столько восторга (животного, беспощадного, лютого, но – восторга!), что я на какое-то время невольно очнулся и открыл глаза. Пыль на площади стояла столбом. Слышался звон мечей и звуки битвы. Передо мной мелькали белые плащи с алыми крестами – я понял, что отряд рыцарей-крестоносцев каким-то образом прорвал оборону и захватил крепость. Самому мне от этого не было уже никакого проку – кости мои были переломаны, я истекал кровью и умирал, но сама мысль о том, что эти варвары поплатятся за свою жестокость, грела душу. И вдруг наступила тишина – острая, пронзительная, звенящая. На площади появилась новая группа всадников, и тот, что ехал впереди что-то негромко сказал маврам на их родном языке. Те мигом бросили мечи и рухнули на колени. И было от чего – что-то в звуке его голоса, красивого, низкого, певучего, словно проникало под кожу и вонзалось в сердце. Я закрыл глаза, а когда открыл их снова, то увидел ЕГО. Он стоял прямо надо мной в белом плаще со следами пролитой им чужой крови, ошеломляюще прекрасный и слегка отстраненный. Он как будто бы был и здесь, и одновременно наблюдал за всем происходящим высоко с облаков. «Да, здорово они вас отделали, - с грустью глядя на меня, сказал он. – Я, конечно, знаю, что арабы – варвары, но иногда их варварство переходит всякие границы». «Если можно, позовите священника, я умираю», - попросил я, не в силах оторвать взгляда от завораживающего совершенства его чуть бледного, словно тронутого изморозью, лица. Он усмехнулся – видимо, такие взгляды были для него самым обычным делом. «Как магистр, я имею право отпускать грехи и причащать, но, думаю, что вам еще рано говорить о смерти». Он обернулся и негромко, вполголоса приказал сопровождающим его рыцарям: «Перенесите его в мой шатер. А этих (он небрежно кивнул на уставившихся на него в какой-то немой эйфории арабов) отвезите в пустыню. Выживут – их счастье. А не выживут – не мое дело, не хочу марать о них руки». Он отошел, и я тут же лишился чувств – так, словно единственное, что связывало меня с жизнью, был его взгляд. Я не знаю, сколько времени я был в беспамятстве. Но очнулся я от того, что тело мое омывали волны. Впервые за три дня не было боли – не болели раны, не болели порванные мышцы и сухожилия, и не было во рту отвратительного привкуса крови. Я словно бы лежал на теплом морском берегу, подставляя волнам свое израненное тело. В лицо мне светило солнце, и где-то рядом одуряющее пахло сиренью. Я раскрыл глаза, и сердце мое куда-то улетело, раз и навсегда отлетело от земли, запутавшись в тени чудесных ресниц склонившегося надо мной юного воина. Это его глаза сияли подобно солнцу, вырвав меня из беспамятства, это его руки, подобно волнам, скользили по моему телу. Они касались, трогали, сжимали, мяли, давили. И я чувствовал, клянусь богом, я чувствовал, как что-то там, внутри меня щелкает, разглаживается, выпрямляется, соединяется – словно звенья разорванной цепи в руках умелого мастера, очищаясь от крови и ржавчины, снова соединяются в крепкую молодую цепь. А прекрасный воин между тем наклонился еще ниже: его черные волосы, словно лепестки черной орхидеи, скользили по моей горячей коже, а с губ его слетали какие-то странные, так похожие на падающие в бездну жемчужины, слова, аналогов которым не знал ни один земной язык. Он был прекрасен настолько, что, глядя на него, я невольно испытывал что-то похожее на сильную боль, нет, на муку, по сравнению с которой все пытки мавров казались детским лепетом. Хотелось или умереть, или немедленно, сию же минуту прекратить эту боль. И я знал, я понял, что для этого нужно всего лишь… Плохо соображая, что я делаю, я быстрее ветра вскочил на ноги, опрокинул его на кушетку и так крепко стиснул в объятиях, что под моими руками треснула тонкая ткань его белоснежной кружевной рубашки. Желание вспыхнуло так внезапно и с такой силой, что мое тело, казалось, в считанные секунды превратилось в кусок раскаленного металла. Он, по-видимому, не ожидал такой прыти от умирающего и на какие-то несколько мгновений растерялся. Да-да, на какие-то несколько мгновений он оказался в моих объятиях и, глядя в его странно расширенные черные вишни-зрачки, я вдруг на мгновение словно бы почувствовал ответный огонь…Но, должно быть, мне это просто показалось, или же я просто сошел с ума от страсти. Уже через секунду на дне его глаз вспыхнуло что-то: черный лед раскололся, что-то не сильно, но ощутимо кольнуло меня в затылок. Комната качнулась, замерла в воздухе, словно пойманный в паутину вневременья маятник, а затем - затем качнулась обратно, сделав странный оборот в пространстве: я – снова лежал, распростертый на кушетке, а мой спаситель стоял надо мной, сосредоточенно рассматривая свою разорванную рубашку. - Я очень рад, что вы в порядке, - не глядя мне в глаза, совершенно спокойно, я бы даже сказал, устрашающе спокойно заметил он, - я рад, что вам лучше, но попрошу вас более так не делать, иначе я тоже могу потерять над собой контроль. И тогда вам не поздоровится. Я видел, я отчетливо видел, как с кончиков его прекрасных пальцев сорвались крошечные голубые искры и ударили в землю. - Вы – маг? – догадался я, с изумлением и восторгом продолжая его рассматривать. Он поморщился, ему явно не нравилось это слово. - Не совсем, но что-то вроде того, - усмехнулся он. – Шелдон Монсегюр, магистр ордена тамплиеров – к вашим услугам. И тут я вспомнил, что уже что-то слышал о нем – от похабных шуточек моих солдафонов до самого искреннего восхищения поэтов-трубадуров. Слышал, но как-то не предал этому значения. Я никогда не считал себя поклонником мужской красоты. Но, должно быть, я просто ее никогда не видел – настоящую красоту. - Да вы, оказывается, совсем молоды! – искренне удивился я. - Есть некоторые вещи, которые не зависят от возраста. Такие как… - Красота? – тут же спросил я. Я знал, что перехожу все границы, допустимые приличием, вот так вот жадно таращась на него, однако я ничего не мог с собой поделать. - Не угадали, капитан, - усмехнулся он. – Сила. И лишь она, единственная. Ну, да это не важно. Как вы себя чувствуете? Тут только я обратил внимание на то, что кости мои целы, мышцы, по всей видимости, тоже, ногти все на месте, а на теле нет ни одного кровоподтека. Но меня, честно признаться, это мало уже удивило. - Вы меня спасли, - с трудом выдавил я, по-прежнему не в силах отвести от него глаз. – Зачем? «Чтобы тут же поразить насмерть?» - хотел добавить я, но сдержался. Однако он моментально прочитал мои мысли. - Только вот не нужно этого трагизма, капитан! Вы же воин, а не сопливая девчонка, млеющая от красивой мордашки. Вам сейчас дадут одежду, оружие, деньги и лошадь. Переночевать можете здесь, а завтра - свободны, отправляйтесь на все четыре стороны! Я растерялся, чувствуя, как у меня буквально оборвалось сердце. - Могу ли я остаться в числе ваших людей? – набравшись смелости, выпалил я. – Я хороший воин и могу вам пригодиться. Он равнодушно пожал плечами. - Все мои люди – хорошие воины. Другие мне просто не нужны. - Но тогда…тогда, - не отступал я, - может быть, вам нужен человек, который при случае отдаст за вас жизнь, который никогда не и не при каких обстоятельствах вас не предаст? Который будет верен вам, как пес, и, как пес, будет вас охранять? - Вы считаете, что мне нужен телохранитель? Он рассмеялся – негромко и с легкой грустью, как будто бы я сказал какую-то забавную глупость. - Не надо мне лгать, капитан. Вы хотите остаться совсем по иной причине… Вернее – в большей степени, по иной причине. Только хочу вас предупредить сразу – даже не думайте об этом. Этого никогда не будет. - Но почему? – отбросив все существующие на свете приличия, в лоб спросил я. – Я вам настолько неприятен? Он снова пожал плечами. - Если бы вы мне были неприятны, я бы попросту не стал вас спасать. Человеколюбие не входит в число моих достоинств. - Но тогда, тогда я не понимаю… - Я не сторонник развлечений подобного рода. - Вам не нравится мужская любовь? – опять же в лоб спросил я. И тут он вспылил. Он крепко стиснул за спиной руки и сказал не-громко и жестко, чеканя каждое слово: - Мне вообще не нравится любовь. Никакая. Запомните хорошенько – никакая. Вы, люди, просто-таки помешены на этой вашей любви. Почему, ну почему вы готовы идти за нее на плаху?.. В огонь?.. На виселицу?.. Да что в ней такого особенного, кроме как… Он махнул рукой и отвернулся. И тут до меня дошло. - Мы, люди? Наша любовь? – повторил я медленно, садясь на кушетке. - Так вы – не человек? - Точно, - выдохнул он и через секунду с той же насмешкой добавил: - Ну что, вы все еще по-прежнему хотите мне служить? - Более, чем когда-либо, - твердо ответил я. - Вас даже не смущает то, что мавры называют меня не иначе, как Иблисом? - Я не верю в дьявола. - А в бога? Я задумался и, глядя на него, улыбнулся. - И в бога я тоже особенно не верил. До сегодняшнего дня. Он вдруг нахмурился и закусил губы: уж не знаю, чем, но мой комплимент был ему неприятен. - Хорошо, - сказал он, наконец, медленно обдумывая каждое слово. – Пожалуй, мне нужен начальник охраны. Можете остаться, но с одним условием. - Каким? – не чувствуя подвоха, я буквально подскочил от счастья. Он посмотрел мне в глаза – с иронией и еще чем-то напоминающим сожаление. - Дайте клятву, что никогда и не при каких обстоятельствах не заговорите со мной о вашей так называемой любви. Думать обо мне я вам запретить не могу: жаль, конечно, но люди не способны контролировать себя до такой степени. А потому можете думать обо мне все, что угодно, и как угодно фантазировать на мой счет – бог с вами. Но никогда, слышите, никогда не пытайтесь эти свои фантазии осуществить. Иначе… - Иначе вы что же – убьете меня? – усмехнулся я. - Нет, - сказал он абсолютно серьезно. – Я просто выгоню вас прочь. Ну что – согласны?.. Наступила долгая пауза. Я буквально перестал дышать. То, что он от меня требовал было жестоко, но… Но у меня просто не было иного выхода. Или никогда его больше не увидеть и умереть от тоски, или – умирать медленно, наслаждаясь безумной и сладкой мукой его недостижимости. - Да, - сказал я. – Клянусь. Я никогда не прикоснусь к вам и никогда не при каких обстоятельствах не скажу более о своих чувствах. Капитан умолк, сосредоточенно глядя куда-то на реку. Молчал и я, искренне пораженный и захваченный его рассказом. Вечерело, и лебеди в сумерках казались розовыми. Но капитан, скорее всего, сейчас их просто не видел: его взгляд был обращен на пять лет назад, в тот день, когда сквозь запах гари, пыли, крови и лошадиного пота ноздрей его впервые коснулся щемящий аромат сирени… - Неужели вы, будучи рядом с ним, видя его каждый день, все эти пять лет молчали о своих чувствах? – осторожно спросил я. Д*Обиньи кивнул. - Да. Ведь я же дал клятву. Мы сражались бок о бок, он не раз спасал меня во время боя от смерти, я еще не раз бывал ранен, и он еще не один раз ставил меня на ноги. Но за все это время я ни разу – ни словом, ни жестом не напоминал ему о своей страсти. - И за все это время у него не было ни возлюбленной, ни любовника? – не удержался я от провокационного вопроса. Капитан нахмурился. - Не уверен. Я же не следил за ним, а тем более, ночью. Одно могу сказать точно: кроме этого негодяя Дрие и мадам Ванды, лично я не видел, чтобы у него были постоянные возлюбленные. И это меня в какой-то степени успокаивало. «Должно быть, он просто холоден по природе, - решил я. – Или – Нарцисс». - И мне так показалось! – не удержавшись, подхватил я. – А оказалось, что ни то, ни другое. Быстрый взгляд капитана заставил меня прикусить язык. - Да. Ни то, ни другое, - словно бы насмехаясь над самим собою, повторил он. – Появились вы и… Я сразу же понял, чем все это закончится, еще во время вашей первой встречи, когда он, пытаясь развлечься, играл с вами в поединок. У него тогда было такое лицо… За все пять лет, что я был с ним рядом, я ни разу не видел его таким…не знаю, как сказать…похожим на человека, что ли. И сейчас… Я смотрю по утрам в его сияющие глаза и думаю: «Господи, где же ваш ледяной панцирь, г-н Монсегюр? Да ведь вы же, оказывается, сама любовь!» - Сама любовь, - эхом повторил я. – Знаете, капитан… Не обижайтесь, но ваша ошибка заключается в том, что вы все просто пытались сорвать незрелое яблоко. Вы тянули к нему руки, дергали за ветви, а оно не хотело отрываться от своей ветки. А потом пришло время, оно созрело и само упало в руки того, кто оказался рядом. Вот так вот – оказывается, стремление говорить притчами заразительно! Никогда не ожидал от себя таких пассажей. Казалось, капитан тоже удивился. - Пожалуй, вы правы. Знаете что, Горуа. Здесь неподалеку, сразу за лесной развилкой у дороги есть славная таверна. Я иногда хожу туда пропустить стаканчик-другой. А сегодня мне уж очень неохота пить одному - составьте мне компанию. Колебания мои продолжались не дольше минуты – рассказ капитана потряс меня настолько, что я и сам был не против выпить. - Надо бы предупредить монсеньора. Вдруг я ему понадоблюсь. - До ночи еще далеко, - усмехнулся капитан. – И потом: если он захочет, он и сам узнает, где вы и чем занимаетесь. Не знаю, как, но он это делает. Через полчаса мы с капитаном д*Обиньи сидели в таверне за грязным деревянным столом, и пили отвратительное кислое вино из залапанного кувшина. Однако мы были так увлечены предметом нашей беседы, что просто не замечали ни подкисшего вина, ни пьяных мастеровых, которые шумной компанией что-то отмечали за соседним столом, ни призывно поглядывающих на нас девиц легкого поведения, которых, оказывается, здесь было море. - Единственное, что меня обрадовало с вашим появлением в замке, - наливая мне и себе вино в грязные стаканы, продолжал откровенничать капитан, - это то, что монсеньор прогнал наконец-то Дрие. Мерзкий был тип, садист. Видели бы вы, как он за малейшую провинность бил слуг. А еще священник! Самый настоящий инквизитор. Было заметно, что он обладает над монсеньором какой-то властью, помимо власти общего ложа. И это было для меня загадкой – ведь граф мог в любое мгновение прихлопнуть его, как муху, даже пальцем не шевельнув – одним движением бровей!.. А вместо этого… Часто приезжала мадам Петраш, эта отвратительная особа с глазами палача, и они втроем запирались в покоях монсеньора. Что они делали, о чем говорили – для меня оставалось тайной, но я видел, что после таких встреч монсеньор становится особенно холоден и замкнут, а после ночей, проведенных с Дрие, подолгу купается в реке, а затем, как ненормальный, часами упражняется в фехтовальном зале с мечом или шестом. К счастью, такие ночи не так давно прекратились. - Он отказал падре от ложа? – залпом выпивая стакан вина и совершенно не чувствуя никакого вкуса, кроме горечи, вызванной словами капитана, спросил я. Тот рассмеялся с чем-то похожим на удовлетворение. - Мягко выражаясь. Помнится, я тогда где-то около12-ти ночи обходил замок, когда в покоях монсеньора послышался какой-то шум, дверь распахнулась и оттуда, словно вынесенный порывом невидимого ветра, вылетел аббат, закружился волчком по коридору и кубарем скатился с лестницы мне под ноги. «Добрый вечер, падре, - улыбаясь, как ни в чем не бывало, я с подчеркнутым почтением протянул руку полуодетому священнику. – Здесь ужасно скользкие ступеньки. Я вижу, вы решили, на ночь глядя, исповедать монсеньора и, ваша исповедь, по всей видимости, ему не понравилась». «Не суйте нос не в свое дело, капитан», - только и сказал он, с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, ушел. Более я никогда не видел его входящим в спальню монсеньора. - А Ванда? – не удержался я от вопроса. - О, это ведьма еще та! – капитан выпил вина, налил снова и еще выпил. – Как часто видел я поднимающуюся к графу по вечерам отврати-тельного вида вульгарную бабенку с мерзкой шавкой на руках и выходящую от него по утрам снежноликую красавицу с изумрудами в волосах, за которой по ступенькам, не торопясь, шествовал огромный черный кот!.. В первый раз я перекрестился, а потом привык. Я даже думать боюсь о том, какие на самом деле у монсеньора с ней отношения, но иногда они так кричат друг на друга, что слышно даже на лестнице… А бывало, что они, все трое – он, она и Дрие, уезжали куда-то на всю ночь без сопровождения и охраны (в самом деле: какая охрана нужна ангелу, ведьме и негодяю-священнику?), и монсеньор возвращался только под утро один. И в глазах у него всякий раз была такая пустота, будто у него вырезали сердце и на его же глазах скормили это сердце диким собакам. Однажды я не выдержал и подошел к нему. «Могу я чем-нибудь вам помочь, монсеньор?» Он все так же отрешенно посмотрел на меня, покачал головой и бросил мне меч. В то утро мы несколько часов подряд без передышки упражнялись с мечами. Я – хороший воин, и ему всегда нравилось разминаться со мной, однако в тот раз он был просто безжалостен и загонял меня до полусмерти. Вы видели его в бою?.. О, здесь его искусство ничуть не уступает его красоте!.. Он говорит, что, сражаясь с людьми, никогда не использует свои магические штучки, что это было бы не честно по отношению к тем, с кем он сражается – пусть даже это будут его злейшие враги. И я верю ему – он патологически честен. А его искусство – что ж, я не был с ним, когда он путешествовал по Тибету, однако я слыхал, что искусству боя он обучился в тамошних монастырях. Он и без магии великолепен. Скажу без преувеличения: лучшего воина я не встречал ни разу в жизни. Если он так же неистов и в любви, то… Я завидую вам, Горуа. Ах, до чего же жаль, что вас нельзя убить!.. Мы опорожнили кувшин и заказали следующий. У капитана горели глаза и щеки, а язык стал слегка заплетаться. Я был не в лучшем состоянии, плюс ко всему меня то и дело пробивало на дурацкий смех. - А вы не пробовали переключить свое внимание на какой-нибудь другой объект? – глядя на хихикающих девиц, я дружески подтолкнул капитана в бок локтем. Тот сосредоточенно проследил за моим взглядом. - Пробовал – противно, - сказал он, опрокидывая в себя очередной стакан. – Думать о нем в то время, как… Нет, это просто отвратительно!.. Хотя в качестве разрядки помогает. Иногда. Но, честно говоря, куда большее удовольствие – наблюдать за ним, когда он купается в реке… - Но, насколько я знаю, монсеньор никогда при этом не раздевается! – усмехнулся я. Капитан пожал плечами – его мутные глаза напоминали подернутые дымом осенних костров зеленые факелы. - А воображение на что, Горуа?.. Воображение – великое дело. Уж фантазировать он мне, спасибо, не запретил. Кстати, я только потом узнал: все его люди при поступлении на службу давали такую же клятву, как и я. Абсолютно все! Кроме вас. Вот такие вот пироги, г-н счастливчик!.. Д*Обиньи оглушительно рассмеялся. А ведь и вправду, подумал я: ведь граф не потребовал с меня никакой клятвы. И еще ни разу не сказал: «Этого никогда не будет». Неужели он уже тогда знал, чем все закончится, и что бороться со страстью бесполезно. Знал и все-таки боролся – до конца, до самой моей победы. В этом весь он – знание не мешает ему жить, даже если это знание собственной смерти. - Вот смотрю я на вас, Горуа, и думаю, - сосредоточенно глядя на меня сквозь мутное стекло стакана, сказал капитан. – Ну, почему, почему именно вы? Почему он выбрал вас? Что в вас такого особенного, чего нет в других? Умом вы не блещете, каким-либо выдающимся талантом не обладаете. Внешность?.. Ну, есть в вас эта юношеская смазливость, этакая щенячья грация – так через пару лет этого не будет. Что тогда?.. Ума не приложу! - Я и сам не знаю, - признался я. – Это как огонь – вспыхнул, ослепил, и вместо сердца – факел. - Вы стихи писать не пробовали?- фыркнул капитан. - Пробовал. Не Шекспир, - роняя на стол отяжелевшую голову, сказал я. Капитан наклонился и почти ласково похлопал меня по загривку. - Славный вы парень, Горуа. Хоть и перебежали мне дорогу. Я понимаю, что это не ваша вина, но от этого мне не легче. Я все же надеялся, что когда-нибудь… Ведь ловил же я на себе иногда его взгляды – и было в них что-то такое…такое… Он как будто ожидал чего-то. Кто знает, может быть, так истово храня данную ему клятву, я сделал самую большую в своей жизни глупость… Д*Обиньи махнул рукой и подпер отяжелевшую голову. - Арабы называли его не иначе, как Иблисом. Я все думал, почему? Он ведь совершенно не похож на сатану, скорее – на языческого бога, из тех, кому приносили жертвы наши предки. А сейчас, кажется, понимаю. Есть в нем этакая червоточинка неповиновения – даже, если он подчиняется, даже, если он уступает, то все равно, все равно – там, в глубине, куда нет доступа никому, даже вам, Горуа, даже вам, там он все равно свободен в выборе. Даже, если этот выбор станет для него смертельным. - Ангелы не умирают! – хмыкнул я, потянулся за стаканом и опрокинул его прямо себе на штаны. - Да, ангелы не умирают, - задумчиво повторил капитан. – Ангелы просто возвращаются к себе, туда, откуда они прилетели. И, решительно встряхнув головой, бодро добавил: - А мавры все-таки идиоты!.. Эх, попадись они мне сейчас – уж я бы накрошил из них капусты!.. Он захохотал, опрокидывая кувшин. Я мигом отреагировал – резко подхватившись с места, я сдернул со стола скатерть. - Бей мавров! Долой халифат! - Бей мавров! – мгновенно отозвался на мой дурной вопль капитан и изо всех сил швырнул стол о стенку. Я плохо помню, что было потом… Кажется, мы ломали стулья и бросались стаканами в окна – на спор, у кого стекло разобьется на более мелкие осколки. Потом потрошили мешки с овощами и перекидывали корзины с фруктами, рассыпая по полу картофель и играя, как мячом, капустными головами. Хозяин долго терпел и прятался, прятался и терпел, но, когда мы стали кормить жареными перепелами бродячих собак, он попытался возразить. Капитан без лишних слов взял беднягу за шиворот и, как нашкодившего котенка, выкинул в окно. А еще через полчаса я, взюзю пьяный лежа на полу у стены, мутными глазами наблюдал за тем, как капитан швырялся скамейками в мастеровых, а затем с ревом и рыком, так похожий на большого пьяного льва, гонял по всей таверне визжащих от ужаса проституток. «А ведь, пожалуй, монсеньору это не понравится», - отчетливо подумал я перед тем, как провалиться в беспамятство… …Я проснулся, когда солнце было уже высоко, и долго не мог сообразить, что случилось, сколько времени, где я и почему при каждом движении в голове у меня раздается такой звон, словно у меня не голова, а медный таз, который кухарка перед праздником решила почистить ершом, ножом и песком. Я лежал в своей комнате поперек кровати, так что голова моя болталась где-то невысоко от пола. Граф стоял у окна. Это он отдернул шторы и пустил в комнату солнечный свет, от которого у меня еще сильнее застучало в висках. - Пить, - прошептал я, но голоса не было – я просто беззвучно шевелил губами. – Дайте воды, я умираю. - Ерунда. Насколько я знаю, от этого еще никто не умер, - сказал граф, даже не взглянув в мою сторону. Я обхватил руками гудящую и раскалывающуюся голову. А, может быть, меня вчера лягнула лошадь, а я и не заметил?.. Не может быть, чтобы от кувшина вина…вернее – от двух кувшинов… Или – от трех? Ничего не помню! - Пожалуйста, Александр, сделайте что-нибудь, - голос наконец-то прорезался, но звучал так хрипло и с таким бульканьем, что я даже испугался. – Вам ведь ничего не стоит… - Не буду, - он повернулся ко мне, глядя решительно, но не жестко. – Ну ладно – напились до чертиков на заборе. Это я понимаю – с кем не бывает. Так вы еще и трактир ухитрились распотрошить, словно цыпленка!.. Я накажу капитана за дебош, пусть только он протрезвеет. И накажу вас: ни в эту ночь, ни в следующую не смейте ко мне приходить. - Как?! – я подскочил на кровати и тут же с гримасой боли снова схватился за голову. – Лучше уж прикажите меня выпороть!.. Великий магистр вдруг рассмеялся – негромко и очень ласково, убрал из глаз льдинки и, сев рядом со мной на кровать, легонько сжал указательными пальцами мои ноющие виски. Мгновение – и боль ушла, голова стала чистой и ясной, как небо в июле. - Боже мой, - все так же с улыбкой глядя на меня, обреченно констатировал он. – Меня угораздило влюбиться в алкоголика!.. - А кто такой алкоголик? Он рассмеялся еще более заразительно. - Тот, кто вино предпочитает любовным объятиям. - Ну, это уж точно не про меня, - рассмеялся я в ответ и протянул к нему руки. Однако он уклонился и вдруг, в одно мгновение став серьезным, сказал: - Не сейчас, Горуа. Приберегите свою страсть до следующего раза. Сейчас мне нужно съездить по одному безотлагательному делу, и я прошу вас меня сопровождать. - Хорошо, - безропотно согласился я, стараясь держаться тише воды, ниже травы, лишь бы он только не сердился за вчерашнее. – Я готов. - Одевайтесь, завтракайте, я буду ожидать вас внизу. Он уже ступил было за дверь, когда я его окликнул: - Монсеньор, а…что с капитаном? Граф насмешливо приподнял брови, пряча улыбку. - С капитаном все лучше не бывает. Храпит так, что в казарме дрожат стекла. Пусть только проспится, уж я ему устрою мавританские страсти. Однако по тону его было видно, что капитану ничего не угрожает. - Простите его, - попросил я на всякий случай. – Он ведь не нарочно – так вышло. Он вас очень любит. В черной бездонности глаз магистра, словно крошечный парус, мелькнула грусть. - Я знаю, - сказал он тихо. – Я не сержусь на него, Горуа. Одевайтесь. Уже за пределами замка, переезжая мост, я нерешительно поинтересовался: - А вы что же вчера – не знали, куда и зачем мы пойдем с г-ном д*Обиньи? - Знал, конечно, - он задумчиво, не мигая, смотрел на яркое утреннее солнце, и большой огненный шар, будто желтая кувшинка, плавал в черной запруде его глаз. - Тогда почему же вы нас не остановили? Он философски пожал плечами. - Я подумал и решил: пусть они лучше напьются до беспамятства, чем поубивают друг друга. Не самый лучший вариант, но за неимением иного… - А вы, оказывается, коварный человек, г-н Монсегюр! – не удержался я от смеха. – Ну, ничего – вот наступит ночь… В ту же секунду лошадь споткнулась, и я едва не грохнулся из седла прямо в воду. - Смотрите лучше на дорогу, - очаровательно улыбнулся граф, подстегнул лошадь и, вырвавшись вперед, подобно ветру, понесся через поле. Продолжая смеяться, я последовал за ним.