Ангелы бездны

Мы ехали около часу и остановились на краю обрыва. Рядом был огромный водопад, а за ним - лес с девственно блистающими под солнцем изумрудными кронами. Я здесь никогда не был – я ни разу не видел ни чудесного, словно слезы творца, водопада, ни чернеющего на том берегу древнего леса, который даже издали, казалось, дышал тайной. - Где мы? – тихо спросил я. Мой друг и г-н привстал в стременах, вглядываясь куда-то на ту сторону, в загадочно мерцающую в синей дымке водопада сказочную лесную даль. - Сейчас узнаете, mon chere, сейчас все узнаете. Он спрыгнул с седла, я сделал то же. Мы подошли к самому краю обрыва. Я с удивлением захлопал глазами. Между двумя краями пропасти, прямо над водопадом была протянута тоненькая деревянная жердочка, а рядом – еще одна. Я пригляделся – они были настолько узкими, что на них вряд ли уместилась бы нога ребенка, не то, что взрослого мужчины. - Что это? – не понял я. Граф задумчиво посмотрел на меня, затем перевел взгляд на водопад. - Это дорога на тот берег, Горуа. К сожалению, другого пути нет. - И мы что же – пойдем вот по этой ниточке, как канатоходцы? – в животе у меня неприятно похолодело: шум воды и острые камни внизу не обещали ничего хорошего. Великий магистр тихонько рассмеялся. - Я был бы рад предложить вам парковую аллею и карету в придачу, да не могу. А вы что же – боитесь? Он пытливо заглянул мне в глаза – без издевки, просто с интересом. Я решительно встряхнул головой. - Нет. Конечно, нет. С вами я ничего не боюсь. Но, чуть помедлив, все же осторожно добавил: - А вы не могли бы превратить эти жердочки в мост? - Какой же вы еще ребенок, Горуа! – он грустно улыбнулся, подставляя солнцу свое прекрасное, словно созвездие Кассиопеи, лицо. – Нельзя пользоваться магией всякий раз, когда хочешь чихнуть. В конце концов, кто и нас человек – вы или я?.. Если вы, то извольте не валять дурака и делать все по-человечески. И с легкой улыбкой тут же добавил: - Пожалуйста!.. Мы перешли водопад. Граф Монсегюр крепко держал меня за руку, не давая не упасть, не оступиться. Несколько раз я покачнулся, но он был рядом, и ноги мои сами собой скользили по гладко обструганному дереву, словно по паркету. Где-то в середине пути, под самым водопадом, страх неожиданно прошел, и я даже решился посмотреть вниз. Между скалами бурлила вода, а на прибрежных камнях отчетливо виднелись человеческие кости и оружие. На одном из скелетов был чудом сохранившийся плащ с крестом ордена Святого Франциска. - Инквизиция? – с удивлением пробормотал я. – Они-то что здесь делали?.. - То же самое, что и мы, - не оглядываясь, сказал магистр. – Только им повезло значительно меньше. Этот путь закрыт для инквизиции. Через несколько минут мы, совершенно мокрые, были на другом берегу. - Вот и все, mon chere, - улыбнулся граф Монсегюр, стоя на самом краю обрыва и выкручивая мокрые волосы, с которых потоками лила на землю вода. – Эту дорогу проложили люди – не совсем, правда, обычные, но все-таки люди. Насколько я знаю, сюда уже лет 200-ти не ступала нога постороннего – ни человека, ни кого бы то ни было другого. Это заповедный лес. Я уже давно решил, что приду сюда не один, а только с тем, кого полюблю по-настоящему. Солнце было у него за спиной – он стоял в солнечных лучах, и со стороны казалось, что это от него, а не от солнца исходит свет. Но оказалось, что не я один смотрел на него сейчас и восхищался им. Послышался легкий шелест, так, если бы коварный ветер, играя, бросил одну травинку в объятия другой, и из-за деревьев показались люди – медленно, почти бесшумно, как тени. Мужчины и женщины в длинных белых одеждах с красными лентами в распущенных волосах. В руках у них были большие, странно изогнутые наподобие древнего иероглифа, луки. Я не успел опомниться, как они плотным кольцом окружили нас, во все глаза глядя на великого магистра. Казалось, что они смотрели и не верили, просто не понимали, как могло случиться такое, что одна из прекраснейших звезд не просто скатилась на землю, но и оказалась на расстоянии вытянутой руки. - Ангел…ангел…ангел, - тихо, словно ветер, прошелестел над нашими головами их восторженный шепот. Одна из стоящих впереди молодых женщин робко сделала шаг вперед и осторожно протянула руку, но, едва дотронувшись до сияющего белизной изящного запястья магистра, тут же почти со священным ужасом отдернула руку. - Настоящий! – прошептала она и, положив на землю лук, опустилась на колени. Остальные, один за другим, сделали то же. Несколько минут продолжалось молчание, затем один из мужчин – статный, молодой, с длинными волосами пшеничного цвета и такой же бородой поднял голову и, приложив руку к глазам и сердцу, негромко сказал: - Приветствую вас на свободной земле священного Алгола, несравненный г-н Монсегюр. Простите, что не преклонили колени сразу, как только вас увидели, но вы, честно говоря, нас попросту ошеломили. Меня зовут Домиан, я – здешний приор. А это сестра моя Марфа, - указал он на девушку. - Я вижу, вы обо мне слыхали, - улыбнулся магистр, продолжая неторопливо отжимать мокрую одежду и почти не глядя на собеседника. - Кто же не слышал о прекрасном графе Монсегюр!.. Слухи о вашей ошеломительной красоте дошли и до заповедного леса Семи Дубов. Честно признаться, мы думали, что молва преувеличивает ваши чары, а оказалось, что наоборот… - Да-да! – перебивая брата, восторженно сверкая глазами, воскликнула Марфа. – Мы слыхали, что вашей красоте завидуют звезды. Но это неправда – по сравнению с вами любая из звезд кажется булыжником. Остальные, человек 10-ть, молча, закивали головами, не сводя восхищенных глаз с магистра. Я потихоньку их рассматривал: все они были молоды, между 20-тью и 30-тью годами, привлекательны и имели в лице и поведении нечто общее, название чему я не мог подобрать. Это было не сходство по крови или родству, а, скорее, по духу. Так у живущих долгое время в заточении монахов появляется нечто общее в обличии. Но тут дело было даже не в этом, а… - Спасибо за теплый прием, г-да, - снова улыбнулся граф, - но я пришел к вам не просто, как гость. Могу я видеть мать Эрику? Молодые люди молча переглянулись. Удивление в их глазах сменилось тревогой, а тревога – пониманием. - Ах, да – ведь вы же ангел, - тихо сказал Домиан. – О матери Эрике не знает никто во внешнем мире. Она – наша тайна, тайна нашего маленького мира, которую под страхом смерти запрещено выносить за пределы Алгола. Но ангелам полагается все знать, и вы о ней знаете. Значит, так должно быть, и с этим ничего не поделаешь. Проводи их, Марфа, - кивнул он сестре. Девушка быстро поднялась с колен. - Пойдемте за мной, прекрасный г-н!.. - Спасибо, я знаю дорогу, - кивнул он и пошел между деревьями по едва заметной черной тропинке, похожей на боевую татуировку на теле воина. Я и Марфа следовали сзади, стараясь не отставать. Остальные долго смотрели нам вслед, я просто-таки спиной чувствовал их пытливые, прожигающие насквозь взгляды. Граф Монсегюр шел быстро, легко ориентируясь между гигантских стволов и доходящих до земли раскидистых крон, дикого кустарника и высокой, в человеческий рост травы. Он как будто бы всю жизнь ходил вот по этой тропинке, этим лесом, вдыхая густой и пряный воздух разлитой над нашими головами древней тайны. - А я знаю: ты – человек, - вдруг сказала Марфа, то и дело на ходу с интересом косясь в мою сторону. - Да, - спокойно кивнул я. – Я человек. А ты? - Я – маг, - в ее глазах блеснула гордость. – И мой брат - тоже. И все остальные. Кто сильнее, кто слабее, но все мы знаем и умеем то, за что вы, люди нас ненавидите и преследуете. - Так вы здесь скрываетесь от инквизиции! – понял, наконец, я. – Что-то вроде скрытой от внешнего мира общины ведьм и колдунов? - Только дураки называют нас ведьмами, - неожиданно обиделась девушка. – Между прочим, я могу сделать так, чтобы ты прямо сейчас прыгнул вниз головой с обрыва, или расшиб себе лоб о сосну, только боюсь вот он (девушка с восхищением и опаской кивнула на шедшего впереди графа) будет против. И, секунду помолчав, спросила: - Ты – его слуга? - Я – его друг! – обиделся я. - Друг, - она на мгновение закрыла глаза, и по лицу ее словно пробежал легкий ветерок. - Друг, - повторила она с понимающей улыбкой. – Ты – тот, кого он по ночам сжимает в объятиях, а днем, как ни в чем не бывало, называет по фамилии. Ты – тот, за кого он готов отдать жизнь. Он учит тебя летать и , не мигая, смотреть на солнце. А еще… - Милая девушка, - резко развернувшись, граф Монсегюр быстро и внимательно посмотрел в глаза Марфе. – Я, конечно, не зверь, но, если ты еще раз попробуешь влезть ко мне в голову, я сорву вон ту лозину под сосной и отстегаю тебя так, что ты мигом забудешь о магии и вспомнишь детство. Все поняла, милая? Она залилась краской до кончиков ушей. - Простите, мой господин. А, когда он отвернулся и снова пошел вперед, тихонько спросила у меня: - А он что – и вправду может меня отхлестать? Я вспомнил шест и поежился. - Ну, знаешь ли, ангелы – они все могут. Поляна открылась перед нами внезапно, словно упала с неба. Даже не будучи не ангелом, не магом, я сразу угадал, что это она – священная поляна Семи Дубов… Я замер с открытым ртом – зрелище ошеломляло своей величественной невозмутимостью и древним очарованием вынырнувшего из небытия артефакта. Здесь действительно были дубы. Целых семь. Огромные, словно башни гигантского замка, с черными узловатыми стволами, которые не объехать лошадью, и с такими же черными, туго переплетенными кронами, за которыми не было видно неба. Они напоминали впавших в сон древних животных. Я словно бы слышал их дыхание, их вздохи и сбивчивый шепот, которым они в вековой полудреме переговаривались друг с другом… А под дубами на поляне, прямо между морщинисто-драконьей кожей их стволов стоял дом – небольшой деревянный домик (или же это он казался небольшим рядом с сонными гигантами), с острым шпилем крыши и замысловато изогнутым наподобие лука крыльцом. - Пришли, - шепотом сказала Марфа. – Дальше мне нельзя – я не вхожу в круг посвященных. Она поклонилась графу, и еще раз жадно и трепетно взглянув на него, быстро исчезла за деревьями. А он не спешил. Он стоял на краю поляны, заложив руки за спину. Он смотрел на древние кроны, закрывающие солнце, на клокочущую под покровом утреннего тумана мощь черных стволов – смотрел с грустью и восхищением, и еще – как будто бы о чем-то вспоминая. - Кто такая мать Эрика? – едва коснувшись его плеча, тихо спросил я. Он, не оборачиваясь, ответил: - Святая, Горуа. Колдунья. Провидица. Маг, по сравнению с которой сам Мэрлин – просто деревенский фокусник. - А разве такие бывают на земле? Великий магистр с грустью пожал плечами. - Раньше были. А сейчас их практически не осталось. Есть один маг в горах Тибета. И еще один – в Китае. Вот, в общем-то, и все. - Так вот почему вы были в Азии? Вы искали встречи с ними. Но зачем?.. Зачем вам, всемогущему, как бог, понадобились бедные земные маги? Он загадочно улыбнулся и приложил палец к моим губам. - Тише, mon chere. Нас встречают. Двери дома открылись, и прямо к нам по ступенькам стала спускаться юная девушка – маленькая, смуглая, с чистым и гладким, почти детским личиком. На ней, как и на прочих, было простенькое белое платье, а в волосы вплетены алые ленты. - Добро пожаловать, прекрасный г-н! – негромко крикнула она и, словно веточка, склонилась до земли. Я с превеликим трудом узнал Зингареллу. Магистр улыбнулся ей, как старой знакомой, и тоже слегка склонил голову в ее сторону. - Я должен был догадаться, - сказал он, с интересом рассматривая преобразившуюся девушку. – Ты ее внучка? - Правнучка, - улыбнулась та. – Родители мои были обычными людьми, бабка и дед тоже. Я даже не подозревала, что за кровь течет в моих жилах, пока эта кровь не дала о себе знать. Теперь вот бабушка взяла меня в ученицы. - Она знает, что я здесь? - Конечно, - кивнула цыганочка. – Она уже давно вас ожидает. Как только я рассказала ей о том, как вы меня спасли. Представляете, она мне даже сперва не поверила! - Даже так? – нахмурился магистр. Девушка рассмеялась – негромко и звонко, словно ручеек зажурчал между дубами. - Бабушка сказала: «Да, быть такого не может, чтобы ангел помог магу. А тем более этот самовлюбленный красавец, который привык, чтобы женщины целовали ему руки, а мужчины валялись в ногах и убивали друг друга на поединке!» - А ты, я вижу, с удовольствием мне все это пересказываешь, - прищурился граф, с легкой насмешкой глядя на девицу. Она очаровательно улыбнулась. - Честно признаться, да. Вы в прошлую нашу встречу с таким пренебрежением, с такой поспешностью оттолкнули мои руки, как будто это что-то неприятное и чужое, от чего вы торопились избавиться. Было ужасно обидно, и мне захотелось побольнее вас уколоть. Но сейчас…сейчас вы совершенно другой. Бабушка сказала: «Случилось чудо. Кажется, он влюбился – значит, у нас есть надежда». - Так и сказала? – на щеках графа выступила краска, и Зингарелла рассмеялась еще громче. - Боже мой, глазам своим не верю – прекрасный г-н Монсегюр, оказывается, умеет краснеть. Вот чудо-то!.. Глаза графа почти незаметно блеснули. В тот же миг девушка ойкнула и схватилась за подол платья – с нее легонько, словно паутинка, соскользнула нижняя юбка. - Прекрасный г-н Монсегюр, детка, умеет еще много чего, о чем ты даже не догадываешься, - сказал магистр, кусая губы, чтобы не рассмеяться. – И, если ты попробуешь запустить в него свои хорошенькие белые зубки… Он не успел договорить. Из дома послышался голос, негромкий и довольно приятный, но с резкими грубоватыми нотками – так крестьянки обычно разговаривают с детьми, когда хотят их отшлепать: - Ну, что ты скачешь вокруг графа, как глупая коза, Зингарелла? Я тебе уже сто раз говорила, что он даже смотреть на тебя не станет. У тебя что же совсем глаз нет – не видишь, что он пришел не один? На крыльцо вышла женщина – на вид самая обычная женщина, крестьянка, каких в Провансе пруд пруди. Лет 50-ти, крепкая, загорелая, с грубым обветренным лицом и такими же грубыми, большими, смуглыми руками. Белое платье на ней было туго перехвачено на поясе широким кожаным ремнем, испещренным какими-то непонятными знаками, а волосы заплетены в две толстые черные косы с заметной проседью. Она стояла на самом верху деревянной лестницы, пристально глядя на нас сверху вниз своими небольшими, широко расставленными глазами – такими зелеными, что, казалось, изнутри них вот-вот хлынет трава, или - утренний океан, или – тина. Глаза были, пожалуй, добрые, только уж очень внимательные, и еще какие-то пытливо-ироничные. …Они смотрели друг на друга – ОН и ОНА, ангел и маг, полубог и человек, красавец, перед которым падали ниц императоры, и просто женщина. Ни один из них не торопился первым нарушить молчание. Наконец, ее плотно сжатые губы дрогнули, и она проворчала не-громко и как бы между прочим: - И вправду – ангел!.. давненько я не встречала вашего брата. А ты, помимо всего прочего, еще и инкуб. Верно? - Верно, - он опустил глаза, но тут же вскинул их снова и вкрадчиво сказал: -Я не сделаю вам ничего плохого. Я не за этим сюда пришел. Она вдруг рассмеялась – задиристо и звонко, совсем по-молодому. - Да я тебя и не боюсь, г-н Монсегюр, - упершись руками в бока, она снова пристально взглянула на графа. – Моложе была бы – испугалась, а сейчас… Я гораздо старше, чем ты думаешь, г-н ангел, и все мои страсти давным-давно перегорели. Я могу только посмотреть и сказать беспристрастно: да, ты и вправду ослепителен, невероятен, несравненен. Скажу даже больше: за всю мою жизнь я ни разу не встречала такого, как ты, хотя достаточно повидала и ангелов, и инкубов. Видимо, на сей раз ЭТИ, там наверху, постарались на славу – вон даже вампирша твоя (мадам Ванда – так?) и та сомлела. Только не пытайся меня очаровать, это бесполезно – я все ваши уловки знаю и вижу насквозь. На губах великого магистра вдруг появилась улыбка - удивительная, одновременно чарующая и трагичная, зовущая и ускользающая, страстная и пронзительно чистая, как слеза Мадонны. Та улыбка, от которой земля ускользала из-под ног, и солнце смущенно пряталось за тучи. - Лжете, Эрика, - тихо зазвучал над поляной его голос с той особенной надрывно-пленительной хрипотцой, которая растапливала ледники и приводила в трепет святых, - вы говорите неправду. Даже отсюда я слышу, как стучит ваше сердце. Мать Эрика нахмурилась, затем в ее изумрудных глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на уважение. - А ты и вправду силен, магистр. От тебя не закроешься. Ладно – заходи в дом раз пришел, а там посмотрим. Мы вошли в дом. Здесь было все очень просто и очень чисто, как в небогатой крестьянской избе. Стол, лавка, печь, плетеные корзины с овощами и фруктами, ткацкий станок в углу. В одной из корзин спала на подоконнике большая серая кошка. - Присаживайся, магистр. И ты, мальчик, - она посмотрела на меня и фыркнула. – Притащил с собой человека!.. Угораздило же тебя, Монсегюр. Впрочем, о вкусах не спорят – тем более, что юноша, кажется, и вправду милый. Под ее пристальным взглядом я сжался в комок и сел на одну из лавок, изо всех сил стараясь занимать как можно меньше места. Колдунья посмотрела на графа – пытливо и просто, теперь уже не скрывая восхищения, сдержанного, хорошо контролируемого, но все-таки восхищения. - Давным-давно, когда я еще была молодой девицей, как вот сейчас Зингарелла, - медленно заговорила она, сложив перед собой свои большие сильные руки, ладонь к ладони, - в непроходимых лесах рек и озер Нового Света стоял древний Храм – один из тех храмов, на руинах которого великий магистр несколько ночей назад отдал свою кровь человеку. Жрецы этого Храма поклонялись живым богам – ангелам, прекрасным пришельцам из другого мира. Бесчисленное число тысячелетий назад ангелы пришли на эту землю, создали этот мир по образцу и подобию своего мира, и создали людей по своему облику и подобию, создали, как свою бледную копию, как рабочий материал, не дав им ни своей красоты, ни своей силы. Однако то, чего не дали людям их творцы, дала им земля, из плоти и крови которой они были созданы – она дала им безумную, всепоглощающую жажду любви и столь же безумную жажду познания. Кому на самом деле принадлежит этот мир – ангелам или людям? Первые считают себя вправе переделывать его по своему вкусу, исходя из своих требований к совершенству, то и дело вмешиваясь в человеческую историю. Однако у людей и у ангелов слишком разные понятия о совершенстве, гармонии, добре и справедливости. И пока существует этот мир, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие продолжается одно и то же: ангелы пытаются навязать людям свою волю, люди отстаивают свое право на самостоятельность, а мир трещит по швам от ненависти, войн и безверия. Так вот: на стене одного из Храмов Тысячи Солнц я увидела древнее пророчество. В нем говорилось, что рано или поздно придет НЕКТО – ангел с человеческим сердцем, прекрасный, как звезда, но вобравший в себя всю боль, всю горечь, все тревоги и сомнения нашего человеческого мира. Ангел, рожденный женщиной. Ангел, призванный уничтожить этот мир, и Ангел, который станет спасением этого мира. Бог, который отречется от звезд и перейдет на сторону людей. Благословенный и проклятый, иуда и святой. - И вы…вы действительно верите во все это? Я видел, как в одно мгновение вишневые губы магистра сделались белыми-белыми, словно покрылись корочкой льда; непроизвольным движением он приложил к виску руку, словно пересиливая чудовищную боль. - А, если все это просто красивая сказка?.. Мать Эрика посмотрела на него еще более внимательно и как будто бы даже с сочувствием. - А ты разве не знаешь?.. Ведь для ангела заглянуть в будущее все равно, что сдуть пенку с горячего молока. Граф Монсегюр опустил глаза и побледнел еще сильнее. Я даже испугался: не хватало еще, чтобы он прямо здесь лишился чувств!.. Но он сделал глубокий вдох и, с трудом выровняв дыхание, ответил: - Вы же провидица, мадам Эрика, и хорошо знаете, что предсказатели зачастую предпочитают не смотреть в собственную судьбу. Да и потом…я все же надеюсь – а вдруг я ошибся? Ангелы ведь тоже ошибаются. - Да, - усмехнулась она. – Но ошибки ангелов стоят жизни ми-рам и планетам. Дайте мне руку, г-н Монсегюр. Она осторожно, словно бесценный бриллиант, обеими руками взяла руку магистра. - Такими руками грех держать меч. Такие руки не предназначены для разрушения, - прошептала она и, опустив голову еще ниже, перевернула руку молодого человека ладонью вверх. Легко и осторожно, почти не касаясь, ее грубые обветренные пальцы скользили по хрустальной руке графа – будто спрашивали и ласкали одновременно. И каждое прикосновение переворачивало страницу его жизни. Наконец, она подняла голову. Лицо ее по-прежнему было бесстрастным и замкнутым, но глаза… Чего более было в ее глазах – восхищения или жалости? Она вдруг протянула руку и погладила его по голове – ласково, словно спящего ребенка. - Бедный, бедный мальчик, - сказала она так, будто обращалась к самой себе. – Да-да, совсем еще мальчик. Господи, да какой же из тебя ин-куб?! Ты же такой чистый, что даже страшно. Кто же над тобой так надругался, милый юноша? Ведь это же все равно, что назвать Богородицу девкой. Она замолчала, а потом, после паузы, такой долгой, что часовая стрелка успела несколько раз оббежать циферблат, сказала тихо и твердо, словно зачитала приговор: - Ты не ошибся, Монсегюр. Только не спрашивай меня ни о чем – я ничего не знаю. Это твой выбор и только твой. У тебя два пути, и оба они тебе хорошо известны. Хочу только предупредить: если ты пойдешь по пути ангелов, и пророчество не свершиться, мы будем защищать свой мир сами, защищать отчаянно и до конца. И маги, и люди. Пусть этот мир нас отверг, превратил в изгоев, но он все равно наш – наша плоть и кровь. - Вам никогда не победить в этой войне, - граф с горечью посмотрел на женщину. – Всех ваших сил не хватит для того, чтобы выстоять против ангелов. Вы все погибните. - Да, мы погибнем. Если ты нам не поможешь. - А, если помогу? - То погибнешь сам. - Хорошенький у меня выбор, - рассмеялся великий магистр и тут же стал снова серьезен. – У меня связаны руки, Эрика. За всю мою жизнь у меня было только два человека, которых я любил. Это вот он (граф быстро кивнул в мою сторону) и еще…еще одна женщина в монастыре. - Я знаю, - зеленые глаза колдуньи сделались темными, как ночной океан, в голос – холодным, как лед. – Графиня Монсегюр. Она и есть тот самый крючок, на котором тебя держат вот уже 10-ть лет. Один неверный шаг – и ты ее погубишь. Я понимаю. Она научила тебя любить так, как умеют любить только люди. Она отдала тебе свое сердце. Но ведь ты же ангел, Монсегюр – придумай что-нибудь!.. Нашел же ты выход для мальчишки. Великий магистр покачал головой: его лицо такое чарующе прекрасное и в то же время почти по-монашески строгое, напоминало сейчас волшебное зеркало, в котором под влиянием заклинаний одна картинка быстрее молнии сменяет другую. - Да что вы можете понимать, Эрика! – негромко и хрипло воскликнул он. – Десять лет назад Ванда изменила линии на ее ладонях так, что, стоит мне только нарушить договор, как она умрет – от простуды, от сердечного приступа, от укуса клеща!.. Им даже делать ничего не придется – все случится само собой. Десять лет я играю по их правилам, делаю то, что считаю отвратительным и недостойным, десять лет я пытаюсь найти выход из замкнутого кольца возможного, желаемого и того, что невозможно никогда. А теперь… Вот теперь пришло время, и от меня требуют решительных действий – ваш мир должен измениться, изменить его должен я в соответствии с контурами, намеченными игроками из другого мира. И я ничего, ничего не могу с эти поделать!.. На губах его показалась кровь, он задохнулся и закашлялся. - Александр! – я бросился к нему, однако Эрика меня остановила. - Уйди, юноша. Ты ему не поможешь. Это не кровь, а наши слезы – слезы человечества. Она обхватила руками его прекрасную голову и стала что-то шептать вполголоса – в тишине ее слова словно бы обрастали плотью и, подобно прохладным дождевым каплям, падали на истерзанные непереносимой болью губы графа. Через несколько минут кровь перестала идти, но он не спешил отстраняться от женщины. Он тоже зашептал что-то быстро и лихорадочно на том же незнакомом пронзительно-певучем языке, так похожем на шелест теплого ночного ветра. И женщина слушала, слушала, то и дело с грубоватой лаской касаясь его заливающих плечи черных волос – таких же прекрасных и таких же своевольных, как он сам. - У тебя два пути, - повторила она, как только он замолчал, - и оба для тебя неприемлемы. Значит нужно искать третий. - И где же мне искать его, мать Эрика? – с болью и надеждой спросил граф. - Загляни в себя, мальчик. Слушай свое сердце. Твоя сила еще только просыпается. А пророчество… Не сейчас, так через тысячу лет, но оно непременно исполнится, и в одной из следующих своих жизней ты найдешь ответ на свой вопрос. А сейчас иди – наслаждайся своей любовью, пока у тебя есть возможность. Может быть, именно она и поможет тебе принять верное решение. Она поднесла к его губам большой деревянный ковш с рунами. - Это травы, собранные в ночь полнолуния перед праздником Деметры. Они уменьшат твои страдания и дадут тебе на время забыться. Нельзя себя все время терзать, мальчик. Не нужно бояться своей красоты, не нужно стесняться своего совершенства – ты призван быть богом, так будь им. Только ведь бог богу рознь. Любовь – вот, что даст тебе силы, она – единственное, что тебе сейчас нужно. Граф сделал несколько глотков, и колдунья передала ковш мне. - Выпей и ты, человек. В твоих жилах кровь ангела – она даст тебе возможность познать то, что не дано познать людям – она даст тебе возможность насладиться любовью ангела. Так наслаждайся же, пока время на вашей стороне! Люби его и помни: большего, чем он тебе сейчас отдал, никто в целом мире дать тебе уже не сможет. А потом наступила какая-то удивительная прозрачность и тишина. И в этой прозрачности, в этой тишине мы плыли куда-то через лес – да-да, именно плыли. Ноги, словно не касались земли, а тело было легким, словно сотканным из лунного луча, как будто бы и я тоже на время стал ангелом. Нас вела Зингарелла – бесшумно скользила она, подобно белой ночной бабочке, и красные ленты в ее волосах вспыхивали алыми огоньками, словно поцелуи моего г-на. Через несколько мгновений глазам нашим открылась поляна – самая чудесная поляна, которую я когда-либо видел в своей жизни. Она была буквально усеяна, усыпана цветами. Цветы были самые разные – огромные, в человеческий рост, и крошечные, словно незабудки. Розовые, синие, красные, белые, желтые, голубые… Похожие и на розы, и на орхидеи, и на ландыши, и на хризантемы, и еще на тысячу других цветов, названия которым я даже не знал .Они цвели, они благоухали, они вздрагивали от легкого движения воздуха и тянули к небу свои изящные лепестки-руки. В каждом из них билась жизнь, и каждый из них, словно родившийся на свет младенец, был прекрасен своей особенной красотой. - Поляна Любви, - сказала Зингарелла, с грустью поглядывая на графа. – Эти цветы оставляют здесь влюбленные – каждый из них создан и рожден страстью. Мать Эрика хочет, чтобы и вы оставили здесь свой цветок – такова наша традиция. На мгновение в ее грустных черных глазах вспыхнуло что-то похожее на надежду, но…Она покосилась на меня и только вздохнула: - Было бы не так обидно, если бы вы отдали свою красоту хотя бы магу… Впрочем, - тут же быстро добавила она, - это ваш выбор и ваше право. Если я вам когда-нибудь буду нужна…ну, мало ли зачем – на свете ведь случается всякое, вдруг и вам понадобиться помощь бедной цыганки, - вы только позовите меня, и я везде вас найду. Она исчезла, растворилась в тумане – бледно-розовом душистом тумане, волшебным покрывалом окутывающим землю. Великий магистр прошел в центр поляны, жадно, всей грудью вдыхая пряный цветочный аромат. - Александр! – окликнул я его. Со мною что-то начинало твориться: краски перед глазами неожиданно вспыхнули, сделались ярче и насыщенней. А тишина – тишина зазвучала еще более пронзительно. Я вдруг услышал в ушах стук собственного сердца, а в груди стало горячо, как будто бы где-то там, внутри меня родилось солнце, и теперь в жилах у меня вместо крови бурлят его горячие лучи. «Ведьмин напиток!» - отчетливо пронеслось в голове. Но я не испугался – я знал, что бояться мне нечего и некого, кроме себя. Нет, себя я не боялся тоже: сейчас, в эту минуту, охваченный сумасшедшим любовным желанием, я боялся только одного – что этот по-прежнему стоящий ко мне спиной ошеломительно прекрасный юный мужчина, в котором удивительная чистота самым фантастическим образом сочеталась с такой же фантастической страстью, скажет мне «нет». Но он не сказал мне «нет», хотя наверняка видел, какая буря бушевала в моей груди в эти минуты. Казалось, что он просто любуется цветами, но я видел, я очень хорошо видел, как напряглось, вытянулось, зазвенело в объятиях розового тумана все его тело. - Вам нравится, как пахнут розы, Горуа? А жимолость? А ландыши, а фиалки?.. - Я предпочитаю сирень, - усмехнулся я, подходя к нему сзади. Страсть нахлынула внезапно и с такой силой, что я подумал: я умру, если не смогу утолить ее сейчас же. Он, по всей видимости, чувствовал то же самое – стоило мне при-коснуться к нему, как он вспыхнул и задрожал, словно свеча на ветру. - Старая ведьма опоила нас любовным напитком, - улыбнулся он, отвечая на мое объятие. -А вы что же – не догадались, что пьете? – замирая от ласки его рук – нежных, как шелк, и неумолимых, как сталь, с трудом разлепив мигом пересохшие губы, спросил я. - Конечно, догадался, но так хотелось попробовать!.. Его лицо было совсем близко – лицо и губы хрустального бога, на которых вечная, как мир, обычная, наша земная страсть боролась с внеземной отрешенностью. - Господи, Александр, - я взял его лицо в свои ладони. – Мать Эрика права: вы и вправду такой чистый, что даже страшно. Хочется или убить вас, или умереть самому. Он грустно улыбнулся своими чудесными глазами. - Я чистый с вами, mon chere. С вами и для вас. А потом мы упали и покатились по траве. А потом мы куда-то летели, отвергая законы пространства, времени и земного притяжения… ОН был моим притяжением, моей страстью, моим богом и творцом. …Я был почти без чувств, когда щеки моей коснулось что-то прохладное. Я открыл глаза и обмер. Прямо над нашими головами расцвел цветок – самый прекрасный, самый фантастический цветок, который когда-либо расцветал на этой планете. Он был похож на розу. И на хризантему. И на гвоздику. Ослепительно белый, словно покров Богоматери, а края лепестков розовые, и дальше – ярко алые, словно кто-то нечаянно обмакнул его в свежепролитое вино. Или кровь. - Александр, - прошептал я, с трудом сдерживая подступившие к горлу слезы. Это был он – цветок нашей страсти. Прекрасный - до боли в глазах и непорочный, как улыбка младенца. Из груди великого магистра вырвался вздох восхищения. Не размыкая объятий, он несколько секунд смотрел на чудесное видение над нашими головами, а затем, оторвавшись от моих губ, медленно опустился перед цветком на колени. - В ту минуту, mon chere, когда вам будет невыносимо больно, - прошептал он тихо и монотонно, словно читая вырванную страницу из Книги Судьбы, - в ту минуту, когда вам будет казаться, что жизнь кончена, и вы будете думать о смерти, как об избавлении – вспомните этот цветок. Он – это то, что вы отдали мне, и то, что получили от меня взамен – наша страсть, наша нежность, наши плоть и кровь, наша сила. Странная горечь его слов болезненным надрывом отозвалась у меня в груди. - Но я вовсе не собираюсь думать о смерти, Александр!.. С какой стати? Глядя на вас, можно думать только о… Где-то сбоку тихонько хрустнула ветка. Граф быстро приложил палец к моим губам. - За нами наблюдают? – тихо спросил я. Великий магистр улыбнулся и чуть-чуть кивнул. Теперь я заметил: за укрытыми туманом кустами явно виднелись чьи-то белоснежные фигуры. Мне показалось, что я даже слышу их взволнованное дыхание. Я начал понимать. - И все это время наблюдали? Граф снова кивнул с той же улыбкой. - Это священная поляна, mon chere. А всякое священнодействие предполагает зрителей. Я покраснел, побледнел, затем рассмеялся. Да, пожалуй, это и вправду было забавным!.. -Так вот, значит, почему вы хотели прийти сюда с тем, кого любите!.. Ну и свинья же вы, Монсегюр! – воскликнул я и, подхватив одежду, словно ошпаренный кот, сиганул в кусты. Через несколько минут мы, смеясь и крепко взявшись за руки, шли по лесу по тропинке, ведущей к водопаду. Я уже не сердился на графа, да и как вообще на него можно было сердиться или обижаться?.. Утешало уже то, что те, кто за нами наблюдал, готовы были с радостью отдать жизнь за то, чтобы оказаться на моем месте!.. Солнце до половины ушло за горизонт, близились сумерки. Я остановился, с любопытством глядя, как огромный розовый шар, распухший, словно губы после поцелуев, медленно скатывается за лес. - Солнце садится. А когда мы пришли на поляну, было утро. С вами не чувствуешь времени, Александр. Это упоительно, но это страшно и больно. Когда-нибудь вы откроете глаза и вместо цветущего юноши увидите рядом с собой высохшего старца. Я думал пошутить, но в глазах моего друга при этих моих словах мелькнула такая непередаваемая горечь, что я даже испугался. - Я думаю, что ни вы, ни я не доживем до этого, - грустно сказал он. - Но ведь ангелы – бессмертны! – воскликнул я, чувствуя, как сердце сжимает ледяная рука страха. Он посмотрел на солнце, цепляясь за него глазами, как за спаси-тельный маяк посреди океана. - Конечно, mon chere. Ангелы бессмертны, как время и вечность. Как любовь. Навстречу нам из-за деревьев вышел Домиан. - Смеркается, монсеньор. Может быть, останетесь ночевать здесь? Я понимаю, что глупо говорить ангелу «в ночное время дорога небезопасна», но все-таки… И, поймав пристально-насмешливый взгляд магистра, с улыбкой добавил: - Обещаю, что никто из моих людей не будет надоедать вам с глупостями. - Конечно, - тихо, но так, чтобы он расслышал, буркнул я себе под нос, - ваши люди, по-видимому, уже получили полное удовлетворение от представления на Поляне. Граф закусил губы, пряча улыбку. Домиан сделал вид, что не услышал. - Ну, что, Горуа, - с серьезным видом магистр посмотрел на меня. – Хотите заночевать на земле Святого Алгола? - С удовольствием, - невозмутимо ответил я. – Если у этого самого Алгола – не тысяча глаз, как у Аргуса. Тут уже не выдержал и Домиан. - Наверное, я должен принести вам извинения, но такова традиция… - Не стоит, - фыркнул граф. – Ваши люди вели себя вполне тактично и не пытались к нам присоединиться. А, если учесть, что такова традиция… На щеках Домиана выступил румянец, он быстро спрятал глаза и что-то пробормотал. …Молодой маг отвел нас в небольшой поселок прямо посреди леса на берегу реки с низкими, каменистыми берегами. Деревянные дома, скромные, но добротно поставленные, виднелись то здесь, то там между деревьями и , словно ласточкины гнезда, лепились к берегу. - Вниз по течению есть еще несколько таких поселков, - предупреждая мой вопрос, сказал Домиан. – Там живут в основном пришлые маги с семьями и детьми. - Ах, даже с семьями! – в очередной раз не удержался я от шпильки. – А я-то думал, что у вас здесь свободная любовь. Однако молодой маг не обиделся. - У нас в этом плане нет ни правил, ни запретов: каждый живет так, как ему нравится. А запрещается только одно – насилие. - Вы – язычники? Домиан пожал плечами. - Каждый сам выбирает себе религию. Как и любовь. Возле реки горел небольшой костер, на котором жарилась целая оленья туша. Возле костра в кружок сидели человек 20-ть молодых людей – мужчин и женщин. Они, негромко смеясь, переговаривались друг с другом в ожидании ужина. Завидев нас, все умолкли и с восхищением уставились на графа. На щеках женщин полыхал яркий фруктовый румянец, взгляды мужчин светились откровенной страстью. Однако, как только мы подошли, все мигом спрятали глаза и опустились на колени. - Да будет с вами свет, монсеньор! – раздался над землей их влюбленный шепот. Великий магистр тихонько кивнул, спокойно, как само собой разумеющееся, принимая их восторг, их поклонение. В полумраке от его жемчужин-ногтей словно бы исходило легкое сияние, как от лунной радуги… Господи, неужели полчаса назад в моих объятиях и вправду был бог?.. Через несколько минут мы сидели возле костра между Домианом и Марфой и ели пахнущее дымом и еще какими-то травами оленье мясо. Я был голоден, как тысяча чертей, и ничто в мире не казалось мне вкуснее. Чем это сочащееся жиром и кровью горячее мясо. Граф растерянно скользнул глазами по начищенной до блеска медной посуде (да уж, монсеньор! извините, но вилок здесь не предусматривалось!), вздохнул и стал есть руками. Между тем юноши и девушки, не отрывая жадных глаз от моего г-на, стали разбиваться на парочки и потихоньку, друг за другом , исчезали в лесу. - Куда это они? – доедая мясо, наивно поинтересовался я после того, как сидящая рядом Марфа встала и, сделав глазами выразительный знак молодому темноволосому мужчине, поспешно удалилась в сторону леса. Домиан загадочно пожал плечами. - Говорят, что у женщин, которые перед самым зачатием видят что-либо необычайно прекрасное, рождаются красивые дети. Вот они и спешат, пока монсеньор здесь. Хотите эля?.. Он наполнил мне кружку и повернулся к графу, но тот сделал отрицательный жест – из спиртного он пил только сладкое красное вино. А люди все приходили, уходили и снова возвращались. Вероятно, весть о том, что в селении над рекой гостит ангел, облетела соседние деревни, и люди торопились посмотреть на это чудо. Граф Монсегюр покорно терпел все это, ни словом, ни взглядом не выказывая своего неудовольствия. Изредка я ловил на себе его лучистый, проникающий в кровь и под кожу взгляд-прикосновение. «Да он же, как и я, сейчас, мечтает только об одном – чтобы все эти люди поскорее ушли, испарились, исчезли, и мы остались наедине!» - вдруг понял я. А ведь он не просто уступает мне, моей страсти – он и сам в эти минуты испытывает не меньшую страсть!.. Я понял это окончательно на Поляне Любви, когда мы, стиснув друг друга в объятиях, сгорая от желания, упали в покрытую прохладным туманом траву. И вот теперь я еще раз в этом убедился. Тем временем в руках Домиана оказалась небольшая самодельная лютня; он смущенно и вопросительно посмотрел на графа. - Мы слышали, что вы в совершенстве владеете этим инструментом. Я и сам немного играю, но… Может быть, вы нам немного поиграете? А еще лучше – спойте что-нибудь. Граф Монсегюр задумчиво посмотрел на молодого человека. Я в свою очередь подобрался и с любопытством уставился на графа. Ну, игру я его, предположим, слышал, а вот то, что он поет, было для меня новостью. - Я очень редко пою, - сказал он осторожно, словно нанизывая бусины, подбирая слова. – И желательно так, чтобы никто не слышал. Но вовсе не потому, что не люблю петь или делаю это плохо. Скорее – напротив. О сиренах, надеюсь, слыхали?.. Для людей это опасно. - Во-первых, мы – маги, - пряча глаза, мягко возразил молодой человек. – А, во-вторых, я слышал, что, будто, когда вы поете, звезды начинают звенеть. Так говорил один человек, и я ему верю. Он прятался от инквизиции на реке, в камышах, и слышал, как вы пели, сидя у воды на камне. - И что же с ним теперь стало, с этим человеком?.. Ведь он, если я не ошибаюсь, маг, из ваших. Домиан помрачнел и еще ниже опустил голову. - Он двинулся рассудком. Пытался научиться летать и разбился. - Вот видите! - Но, монсеньор!.. Мы уже говорили об этом между собой – мы будем готовы – мы поставим защиту. Раз в жизни хочется не только увидеть настоящее чудо, но и услышать. Тем более, если есть такая возможность. - А мой друг? Домиан с грустью скользнул по мне глазами. - Вы же сами знаете, граф: ваша кровь позволяет ему безбоязненно наслаждаться вашей любовью. И, если его не свела с ума ваша красота, я думаю, что он в силах будет вынести и чары вашего голоса. - Пожалуйста, Александр,- прошептал я в свою очередь. Уж очень я был заинтригован. Нет, я всегда знал, что голос его обладает той удивительной, чарующей певучестью, которая должна ложиться на музыку, как лунный свет на гладь океана, а тут предоставлялся случай узнать это наверняка. - Хорошо, - он более не противился и взял в руки лютню. – Я спою вам одну старинную балладу. О любви, которая не дает этому миру рассыпаться в прах. Пальцы его коснулись струн, и та удивительная, вонзающаяся в душу мелодия, которую я слышал по ночам из окна его спальни, полилась над темнеющим лесом. Мы все ожидали чуда, и каждый, как мог, готовился его принять, но, когда чудо произошло… Голос его зазвучал внезапно, словно упал с неба. Низкий, может быть, даже слишком низкий для его утонченно-изысканной, словно искрящейся хрусталем, красоты, он порой то взлетал, то карабкался на такую душеубийственную высоту звездного сопрано, что сияющие над нашими головами далекие звезды невольно вздрагивали и начинали звенеть ему в ответ. Словно тонкая жемчужная нить протянулась между мирами, и мы шли по ней, не глядя вниз, шли, протянув руки к свету невиданных и незнакомых галактик, не помня прошлого, не зная будущего, и сердца наши трепетали от восторга и страсти в ладонях прекраснейшего из ангелов, голос которого вел нас из вселенной во вселенную. Меж звезд и облаков Есть маленькая дверь, Мы будем там среди миров – Ты только верь мне, верь. Мы будем там любить, Как солнце любит бриз. Мы будем над землей парить И не посмотрим вниз, - глядя в мои плачущие глаза, пел он, словно скользя по краю разделяющего нас неумолимым лезвием космического абсолюта далекого берега далекой планеты, где нет места людям. Но он протягивал руку к моему сердцу и звал за собой – наперекор всем существующим на свете законам, запретам, правилам и договорам. И я шел за ним. Накроет землю тень, Качнется колыбель. И снова будет новый день – Ты только верь мне, верь. От солнца к солнцу луч, От сердца к сердцу свет. Открыта дверь, и найден ключ Средь лебедей-планет. Слова летели, слова упрямо рвались к звездам, забирая с собой сердца слушающих. Я не знаю, какая нужна была защита, какое противоядие от этого пленительного яда, который зажигал кровь, превращая ее с солнечный свет, и заставлял слушателей пройти все муки ада без надежды на рай. Раскроют нам объятья облака, Как слезы, брызнут над землей века, Где-то высоко заплачут ангелы – И о сердце разобьется колокол. Он умолк. А слова все летели. А голос все еще звучал, пронзая сердца, терзая сердца, даря такое наслаждение, за которое можно вынести все на свете муки. Люди медленно приходили в себя. Чудо свершилось, но как теперь жить дальше?.. Тот, кто однажды увидел рай, ни за что не захочет вернуться на землю. - Спасибо, монсеньор, - прошептал Домиан; голос его дрожал, а в глазах стояли слезы. – Вы показали нам путь к звездам. - Найдете ли вы дорогу обратно? – с грустью глядя на притихших вокруг костра магов, спросил граф. - Вам не нужно беспокоиться об этом. Мы знали, на что шли. Пойдемте, я покажу вам ночлег. Нас проводили жадно-тоскующие взгляды. Так смотрят умирающие от жажды в пустыне странники на возникающий и исчезающий перед их затуманенными глазами мираж океанского прилива. - Вы можете заночевать в моем доме, - Домиан кивнул на высокую деревянную крышу за деревьями, - или пойти на сеновал. Мы вчера только-только накосили траву для животных. Выбирайте. - Мне все равно, - пожал плечами магистр; было видно, что он искренне сожалеет о том, что поддался уговорам молодых людей у костра. - Отведите нас на сеновал, - решил я. Перспектива ночевки в доме сгорающего от страсти молодого мага мало меня устраивала – не хватало еще, чтобы он всю ночь прислушивался к тому, чем мы занимаемся в спальне. По всей видимости, Домиан без труда прочел мои мысли – он быстро скользнул по мне глазами, вспыхнул и отвернулся. Сеновал был рядом на лугу.