Ангелы бездны

После завтрака мы обычно встречались в фехтовальном зале. Всюду, где бы я ни появлялся, меня встречали и провожали ревнивые и завистливые взгляды . Не смотря на то, что мы с монсеньором всеми силами старались держать наш роман в тайне, все обитатели замка знали или, по крайней мере, догадывались о нем. Да, ко мне ревновали и мне безумно завидовали, ведь за какую-то неделю я получил и добился того, чего не получить, не добиться казалось невозможным – я добился любви ангела и получил его сердце так же легко, как дети получают в подарок на Рождество леденец или деревянную игрушку. На меня посматривали косо, пожалуй, все, кроме д*Обиньи. С капитаном мы были после той памятной попойки, если не сказать в дружеских, то в чем-то напоминающих дружеские, отношениях этакого страстно-приятельского соперничества. Остальные же, я это знал наверняка, в любую минуту готовы были меня просто убить. Однако никто не смел поднять на меня руку – ни открыто, ни тайно. Все слишком боялись графа и слишком его любили для того, чтобы покушаться на жизнь его фаворита. Поэтому я, к великому моему облегчению, мог более-менее свободно передвигаться по замку. А косые взгляды – что ж, я привык. Как сказал мой друг, всеобщий закон мировой несправедливости таков, что, приобретая что-то бесконечно важное, непременно что-то теряешь взамен. Мы упражнялись с брутами. Теперь и я тоже принимал участие в игре и, к моему бесконечному удивлению, я дольше всех ухитрялся продержаться против графа. Впрочем, чему здесь удивляться: кровь ангела продолжала во мне сказываться – она бродила в моих жилах, как молодое вино, давая невиданные для человека силы и в любви, и в бою. В состязании он меня обычно оставлял напоследок, так сказать – на закуску. В несколько минут уложив остальных противников, он бросал мне второй шест, и мы начинали свой танец-полет, от которого, я был уверен, у окружающих просто захватывало дух. Шаг, другой шаг, поворот, прыжок, выпад и – удар, от которого стонет дерево и летят щепки. Мы скользили по гладкому полу босые, но наши ноги почти не касались земли. Шесты в наших руках мелькали, скрещиваясь, наподобие молний, почти бесшумно касаясь друг друга. Мне ни разу не удавалось достать графа; кончик же его шеста то и дело трогал меня – грудь, плечо, шея, бедро. Трогал не больно, чуть касаясь, но каждое его касание – это был удар, это было мое поражение. Я входил в раж, я злился, я нападал на него вновь и вновь с быстротой и настырностью кобры, однако он с еще большей быстротой, легко, не задумываясь, словно играя, отражал мои удары, и на весь каскад моих стремительных и торопливых движений отвечал одним, отточенным, чеканно-верным, неумолимо бьющим в цель движением. - Меньше страсти, Горуа, - зажав меня в очередной раз между шестами, словно в колодках, насмешливо шепнул он. – Думайте головой, а не тем, что ниже. И вот тогда я разозлился по-настоящему. Ах, так, г-н ангел!.. Ну, что ж – посмотрим, кто из нас чем думает. Уж кому-кому, а мне было прекрасно известно, сколько в нем на самом деле страсти. И я стал думать головой. Я знал, что он в эти минуты читает мои мысли, и я, невозмутимо глядя ему в глаза, стал представлять себе то, что он позволял делать мне с ним ночью. Картинки мелькали в моей голове с быстротой ударов шеста, одна фривольнее и соблазнительнее другой. Удар, удар, еще удар. На щеках магистра выступил слабый румянец, он поспешно спрятал глаза, словно боясь, что в них вот-вот отразятся мои нескромные мысли. Мгновение – и рука его дрогнула, шест на сотую долю миллиметра отклонился в сторону. Я сделал выпад, и – о, чудо! – легонько коснулся кончиком шеста его предплечья. Великий магистр негромко выругался и бросил шесты. - Вы просто негодяй, Горуа! Хитрый и испорченный мальчишка. Хотя, - он задумчиво улыбнулся и посмотрел на меня, - на вашем месте я сделал бы, пожалуй, то же самое. Победа, добытая путем соблазна, не менее ценна и дорога, чем победа, добытая путем силы и ловкости. - Вы рассуждаете, как инкуб! – рассмеялся я. - А вы, кажется, старательно пытаетесь перенять мою науку? Я был о вас лучшего мнения. - Ну, знаете ли: с кем поведешься… В ответ он легонько шлепнул меня шестом пониже спины. …После фехтования мы отправлялись на прогулку. Мы то неслись верхом, сломя голову, так, что наши лошади казались выпущенными из арбалета стрелами, то ехали рядом, взявшись за руки. Иногда я шалил – я перепрыгивал на шею его лошади и, усевшись задом наперед, лицом к графу, жадно ловил губами его губы. Он смеялся, он легонько отталкивал меня, приговаривая: «Ну, что вы, как маленький, Горуа!.. Смотрите, шлепнитесь и сломаете себе что-нибудь, а мне потом с вами возись!» Но, в конце концов, он уступал моей настойчивости, и мы ехали долго, наверное, целую вечность, целуясь, как ненормальные, пока лошадь не спотыкалась, и мы, потеряв равновесие, не падали в сочную густую траву. Часто во время прогулки, оказавшись в поле или в лесу на безлюдной поляне, я просил его спеть. Мой друг никогда не отказывался, его удивительный голос не нуждался в аккомпанементе. Он пел старинные любовные баллады, странно звучащие гортанно-чирикающие японские песни и тягучие монастырские напевы тибетских лам, пронзительные, как струна, арабские мелодии и колыбельные, которые ему пела в детстве Мари. Его голос то струился над землею, словно волшебный туман, то, разрезая солнечные лучи еще более острым и ослепительным лучом своего неземного звучания, уносился куда-то за облака и там сбивал с курса невидимые глазу планеты. Его голос сводил с ума и завораживал, пожалуй, даже более, чем его красота, и, если бы не кровь ангела, бурлящая в моих жилах, я бы, наверное, уже давным-давно лишился бы рассудка. Однако я был счастливейшим из смертных: граф Монсегюр не просто выбрал меня, он дал мне возможность жить и безбоязненно наслаждаться его чарами. Однажды, когда мы вернулись после прогулки, в спальне монсеньора нас ждал неприятный, я бы даже сказал, пугающий сюрприз: зеркало напротив двери было черным, как деготь, и мутным, словно в этом самом дегте колдунья растворила черный туман с черной реки. А поперек стекла крупными буквами с виньеточной беспощадностью было выведено: «Не забывай о черном кристалле, ангел!». Выведено кровью. - Ванда? – тихо спросил я, чувствуя, как вздрогнула в моей руке рука моего друга. - Да. Граф подошел к зеркалу и мазнул пальцем одну из букв. - Надо же, даже крови своей не пожалела. Ни смотря на привычную иронию, голос его звучал глухо, а лицо было бледным, словно морозный цветок на заснеженном окне. - Что она имеет в виду, Александр? О каком кристалле идет речь? Великий магистр тихонько подул на зеркало: надпись исчезла, и зеркало снова стало ровным, серебристо-прозрачным, отразив безумную печаль в глазах монсеньора. - Черный кристалл, Горуа – частица и порождение мертвых звезд, так называемых черных дыр, источника, способного поглотить всякую существующую во Вселенной силу и энергию, как материального, так и нематериального происхождения. В том числе – силу и энергию ангелов. Это – единственное оружие, действительное против ангелов, и это единственный способ укротить зарвавшегося и привести в чувство непокорного. - Она вам угрожает? – ахнул я. - Нет, скорее предупреждает. Они не посмеют применить против меня кристалл до тех пор, пока я соблюдаю договор. Я подошел к графу и стал рядом. Зеркало послушно отразило мой силуэт – смуглого юношу с коротко остриженными и все еще не отросшими после пожара белокурыми волосами, с безграничной жаждой любви в светло-голубых глазах, которые на фоне смуглого лица казались какими-то бледными, словно вылинявшими… Нет, я себе положительно не нравился – лучше смотреть на моего г-на. Я осторожно положил руку ему на плечо. - А как действует этот самый кристалл? Это больно? - Не знаю. Я не помню, чтобы при мне его использовали против кого-то из своих. Ванда – та знает, уж она-то им пользовалась не раз. Я думаю, что это действительно больно. Разве может быть не больно, когда у тебя насильно вырывают душу и отнимают волю? Больно ли мошке в объятиях паука?.. - А я думал, что вампиры не чувствуют боли… Граф поймал в зеркале мой взгляд и улыбнулся: нервный надрыв его улыбки утонул в зеркале, как снежинка в чашке горячего кофе. - Боль боли рознь, mon chere. А это не боль, это просто - уничтожение болью. …Утром, едва только рассвело, он вытащил меня из постели, и мы отправились на прогулку. Он почему-то питал странную привязанность, нет, даже страсть к рассвету. Восходящее солнце притягивало его, словно магнит – он смотрел на него жадно, во все глаза, с любопытством и еще чем-то сродни беспокойству моряка, который видит незнакомый берег незнакомой земли и не знает, что ожидает его на этом берегу и стоит ли пришвартовывать к нему свое судно. - Александр!.. Великий магистр стоял посреди василькового поля – без плаща, без оружия, в одной не застегнутой белоснежной рубашке и мягких черных брюках, и казался таким одиноким, таким беззащитным перед гигантским золотым шаром, медленно, подобно сказочному чудовищу, выплывающим из-за горизонта. Он казался ребенком, которого принесли в жертву древнему Молоху, и который безропотно и наивно ожидает маму в объятиях огнедышащего демона. - Александр… Когда вы смотрите вот так вот, мне становится страшно. Я зарылся лицом в его волосы – шелковые, прхладно-черные ветви сирени, которые в темноте опочивальни всегда почему-то отсвечивали изумрудом, а сейчас, при солнечном свете в них то и дело вспыхивали алые огоньки. Он, не оборачиваясь, слегка откинулся назад, так, что его прекрасная голова легла мне на плечо, и тихо сказал: - В каждом рождении таится смерть, даже если это рождение нового дня. - А философии вы тоже умудрились нахвататься у людей? - обнимая его, улыбнулся я. - Знаете, Горуа… Ваша Земля – такое удивительное место во Вселенной, что философия здесь словно бы разлита в воздухе. Ею дышишь, ее чувствуешь всей кожей, ее пьешь вместе с водой и впитываешь глазами вместе с солнечным светом. Вот такое вот волшебство. А еще на Земле – самые прекрасные во Вселенной рассветы и закаты. - Ну, для того, кто не был нигде, кроме Земли, в общем то и сравнивать не с чем. - Поверьте мне на слово, Горуа. Я видел миры так же близко, как вижу вас – видел воочию и во сне. Видел их тысячи и десятки тысяч. Но никогда и нигде я не видел ничего более притягательного, загадочного и щемяще –прекрасного, чем ваше бледное земное солнце с его орбитами лебедей-планет, одна из которых стала для нас вторым домом. А точнее – полем сражения за этот второй дом. Я понимаю, почему Те, Со Звезд, выбрали именно Землю – она каким-то образом ухитрилась пленить даже их холодные, не привыкшие к сантиментам сердца. Потом мы долго лежали в высокой душистой траве, глядя на бегущие по небу облака. - Вот это облако похоже на птицу, а это на лошадиную голову, - говорил я, покусывая травинку. – А это облако похоже на дракона. Александр, а драконы и вправду бывают, или это бабушкины сказки?.. Он лежал на спине, заложив за голову руки, и розовые солнечные лучи робко скользили по его груди, словно крылья жар-птицы. - Раньше были, - сказал мой друг, все так же глядя на солнце, так, что в глазах его отражалось по блестящему золотому мотыльку. – Раньше, очень давно такие существа и вправду населяли этот мир. Только назывались они по-другому. А теперь это, конечно, просто сказки. - Вы так просто говорите об этом. Для вас заглянуть в прошлое – все равно, что выпить чашку кофе, а в будущее – все равно, что убрать со щеки ресницу. А мне бы тоже хотелось взглянуть, - я просительно коснулся его плеча. – Можно?.. - И на что же вы больше желаете взглянуть – на прошлое или на будущее? – не поворачивая головы, с легкой насмешкой спросил он Я задумался. - Прошлое – давно ушло, его все равно не вернуть. А вот будущее… - А будущее, Горуа, имеет уж очень экзотический для вашего девственного неба вкус. С непривычки можно обжечься так, что потом надолго отпадет охота принимать пищу вообще. - Что вы этим хотите сказать? – насторожился я. Он посмотрел мне прямо в глаза с той обычной своей грустной насмешкой, которая, словно игла, входила в сердце. - Только то, что человеку эпохи, в которую он живет, будущее может показаться адом, Апокалипсисом, карой господней. Или еще чем-то похуже. - Оно настолько ужасно? - Ну, я бы не сказал… Оно просто совершенно противоположно тому, что нас сейчас окружает. Так, если бы на ваших глазах небо из голубого вдруг сделалось алым. Сам по себе алый цвет не страшен и даже красив, но, поскольку вы привыкли видеть небо именно голубым, то первое, о чем вы подумаете, это… - …Это то, что наступил конец света, - задумчиво закончил я, и через несколько секунд добавил: - Нет, пожалуй, я еще не готов к этому, Лучше сейчас не надо. Мой друг одобрительно кивнул: - Верное решение, Горуа. А потом улыбнулся и попросил очень тихо и как будто бы виновато: - Вы не принесете мне воды, mon chere? Очень хочется пить. Здесь в лесу неподалеку есть источник. - Что же вы раньше молчали? – я с готовностью подхватился на ноги. – Конечно, я мигом. Схватив флягу, я со всех ног бросился к лесу. Граф задумчиво проводил меня глазами. Он вообще был сегодня с самого утра очень грустный. Однако я не придал этому значения – такое иногда с ним случалось. Мало ли, где он успевал побывать ночью в те недолгие минуты, когда я не сжимал его в своих объятиях… Родник был в лесу за деревьями. Ловко перепрыгнув через покрытые мягким мхом упругие кочки, я стал на колени и набрал воды полную флягу. Родниковые струи так соблазнительно звенели и отливали на солнце серебром, что я и сам не удержался – наклонился и припал губами к бьющей из-под земли ледяной искристой струе. -Доброе утро, юноша! Не будете так любезны подсказать, как проехать в Монсегюр? Я, кажется, заплутал. Голос раздался позади меня так неожиданно, словно в спину мне запустили камнем. Я вздрогнул, едва не подавившись, и быстро обернулся. На лесной тропинке, между кустами дикого шиповника, я увидел незнакомца. Молодой мужчина лет около 30-ти верхом на великолепной черной лошади, чуть прищурив глаза, наблюдал за мной. Эти его глаза было первое, что приковывало к себе внимание. Удивительно, пронзительно синие, слегка восточного разреза с плавающими на дне желтыми искрами-огоньками. И эти искры, и прямые длинные темно-каштановые, почти черные волосы, и смугло-оливковая кожа, и диковато-кошачья, какая-то жесткая, почти варварская грация движений делали его похожим на красивого и опасного хищника, рыщущего по лесу в поисках добычи. Лошадь под ним храпела, била ногой и косила испуганными розовыми глазами – она, видимо, тоже чувствовала хищника и, как могла, терпела его на себе. - Вам нужен замок? – спросил я, невольно нащупывая правой рукой меч. Он насмешливо проследил за моим движением и спрыгнул с лошади. - Да. Монсегюр на берегу Моны. Кажется, так? О, источник!.. Не возражаете, если я вас немного потесню? Просто умираю от жажды. Я чуть-чуть отступил, давая ему место. Он наклонился и, с само-уверенностью опытного и опасного воина подставляя спину совершенно незнакомому вооруженному человеку, стал пить, жадно зачерпывая пригоршнями воду. Руки у него были красивой формы, небольшие, но сильные, без колец и перстней, однако с первого же взгляда было видно, что эти руки принадлежат вельможе. И, хотя одет он был очень просто, как школяр или средней руки дворянин, я моментально почувствовал, что передо мной человек, гораздо выше по положению, чем я сам. - А вы кто? – не спуская руки с рукояти меча, задал я более, чем дерзкий вопрос. Однако мой прямой вопрос его совершенно не смутил и не оскорбил. - Я – дворянин из свиты герцога Лотарингского. Надеюсь, слышали о таком?.. Его высочество со своей свитой должен к вечеру приехать в замок, несколько дней назад он известил графа Монсегюра о своем визите, и тот ответил, что готов его принять. Я поехал вперед – люблю, знаете ли, путешествовать один на один с господом богом, да заблудился в этих ваших лесах. Далеко еще до замка? - Не очень, - все так же нагло продолжая его рассматривать, сквозь зубы бросил я. – Час, полтора езды. - Очень хорошо. Молодой человек ловко перепрыгнул источник и опустился на землю на другой стороне. - Красивые у вас здесь леса!.. Вообще, природа. Не то, что у нас в Париже – пыль да грязь, да горы нечистот, да своры нищих бродяг, да одичавшие псы… А вы сами – из замка будете? - С чего вы взяли? – растерялся я. -Да просто, спрашиваю. На путешественника вы не похожи, а в этих окрестностях, насколько я знаю, только один замок – Монсегюр. - Да, - с легкой заминкой ответил я (не нравился мне этот красавец, ох, как не нравился – лучше бы мне было столкнуться с волком, или даже с медведем. От этих хищников, по крайней мере, знаешь, чего ожидать. А этот, синеглазый… Черт его знает, какой породы зверь!). - Да, я из замка. - Замечательно. Значит, вы меня туда и проводите. Это прозвучало не как вопрос, и даже не как просьба, а – как приказ. Приказ человека, который имеет право приказывать. Честно признаться, я был просто озадачен. В любом случае, меня ждал мой друг и г-н, и мне нужно было предупредить его прежде, чем взваливать на себя проблемы синеглазого незнакомца. Однако... Уж не знаю почему, но я до дрожи в пятках не хотел, чтобы этот красавец увидел графа. Хотя, если он из свиты герцога, то рано или поздно все равно увидит. И что тогда?.. У меня похолодело в груди, а под кожу словно загнали с десяток иголок. Я кусал губы, не зная, на что мне решиться. - Я хочу вас спросить, юноша, - незнакомец между тем спокойно расположился у родника и, достав из дорожной сумки изящную, украшенную вензелем салфетку, небрежно разложил на ней хлеб, масло и соленую брынзу. - Есть хотите? – он невозмутимо протянул мне кусок хлеба с брынзой. Я поспешно замотал головой. - Я не голоден. - Как хотите. А я, с вашего позволения немного перекушу - здешний воздух нагоняет просто-таки зверский аппетит. Так вот, о чем я вас хотел спросить… Если вы из замка, то наверняка видели графа. Я имею в виду владельца замка графа Монсегюр. Ну, вот оно – начинается!.. Я стиснул зубы – врать было бессмысленно и глупо. - Видел, - мрачно кивнул я. - Ой, как интересно! – желтые искорки во взгляде незнакомца сделались еще ярче и заиграли на солнце, словно танцующие болотные огоньки. – И что же – сей господин и вправду таков, как о нем рассказывают? - Каков? – прикинулся дурачком я. - Ну… О его умопомрачительной красоте даже в Париже ходят легенды. Наши дамы им просто бредят. И не только дамы. Я слышал, что его красота опасна в равной степени, как для женщин, так и для мужчин. - Не знаю. Никогда не представлял себя на месте дамы, - мрачно буркнул я. Молодой человек звонко рассмеялся. - Ага! Я вижу, вы – мальчик с норовом. И чувство юмора у вас такое…хорошее. Но вы все-таки не ответили на мой вопрос. Г-н магистр и вправду настолько хорош собой, или же слухи о его красоте сильно преувеличены? - Потерпите немного и увидите сами, - еще более мрачно сказал я. Мне не хотелось ему ничего говорить, мне вообще не хотелось с ним разговаривать. И дернул же черт этого франта направиться именно по этой дороге!.. - Да, вы не из разговорчивых, - с сожалением констатировал синеглазый. – Неужели вам совсем не интересно, что говорят при дворе короля Филиппа о вашем г-не? Я равнодушно пожал плечами. - Гадость какую-нибудь, что ж еще?.. Что он – колдун, по которому давным-давно плачет костер инквизиции, и распутник, каких мало, пачками укладывающий к себе в постель мужчин и женщин. - Да-да, - тут же оживленно подхватил мой собеседник. – И еще говорят (голос его неожиданно стал тихим и вкрадчивым, словно забирающийся под кожу скорпион), что он настолько себя уронил, что закрутил роман с мальчишкой-оруженосцем, каким-то захудалым дворянчиком, абсолютно ничего из себя не представляющим. Или – это тоже выдумки сплетников?.. Я почувствовал, как по коже у меня пробежал озноб. Я не знал, что мне ответить. И в то же время чувствовал жуткую обиду: вот, значит, какого мнения обо мне окружающие!.. Впрочем, наверное, так оно и есть. Что я из себя представляю? Ничего особенного – просто мальчишка, каких тысячи в Провансе. Но ведь Он - моя любовь, моя тайна, мое счастье – за что-то же меня полюбил!.. Или на него просто нашло затмение?.. -Знаете, г-н путешественник, - не в силах более сдерживать бьющие через край раздражение и досаду, сказал я. – Не к лицу такому вельможному господину, какого вы из себя строите, пересказывать сплетни лакеев. Это роняет вас не менее, чем любовная связь с оруженосцем. Изящная рука незнакомца вздрогнула и замерла: сочный, гладкий кусок брынзы, не удержавшись на хлебе, шлепнулся прямо в траву. - Послушайте, юноша, - он отложил хлеб и посмотрел на меня своими невозмутимо-синими глазами, - я ценю юмор, но не дерзость. Из-вольте сию же минуту взять свои слова обратно, иначе… - Что – иначе? – усмехнулся я. Юная кровь уже ударила в голову, я совершенно не боялся этого фата, напротив – у меня прямо-таки руки чесались его проучить. - Я так понял, вы хотите со мной подраться? – задумчиво спросил мой собеседник. – Интересно, почему. Ведь я вас раньше никогда не видел. - А не имеет значения! – я вытащил меч и встал в позицию. - Обожаю драться в лесу с первым встречным, особенно по четвергам. Привычка, знаете ли. - Да? – молодой человек неторопливо убрал салфетку с недоеденным завтраком обратно в сумку и медленно вытащил из ножен свой меч с изящной, осыпанной драгоценными камнями рукоятью («Вот те раз! - мелькнуло у меня в голове. – Одет, как школяр, а меч – как у принца!»). – У меня тоже есть привычка, юноша: я – мирный человек, но, если какой-нибудь дерзкий щенок на моем пути начинает лаять не по делу, я отрезаю ему уши. - Ну, это мы еще посмотрим, чьи уши окажутся на земле! - воскликнул я и шагнул к нему. - Прекратите!.. Раздавшийся за деревьями голос заставил нас обоих вздрогнуть и опустить мечи – голос-музыка, голос-металл, голос-страсть, лед, пламя и светопреставление, голос моего г-на. Одним быстрым и легким, как порыв ветра, движением миновав источник, граф застыл между нами. - Немедленно прекратите. Вы, Горуа, уберите меч, - он гневно сверкнул глазами в мою сторону. – И вы, ваше высочество, - он пристально в упор посмотрел на незнакомца. Рука молодого человека, крепко сжимавшего оружие, заметно дрогнула – он быстро опустил меч и уперся им в землю (скорее всего, для того, чтобы скрыть предательскую дрожь). - Черт возьми! – его синие глаза-карбункулы отчаянно впились в прекрасное лицо моего г-на, утонули в черном ливне его волос, но тут же вынырнули и жадно скользнули ниже, пытаясь охватить, обнять, впитать в себя выворачивающее наизнанку душу совершенство его изумительной, словно застывшая в легком мареве лесного тумана, молния, фигуры. – Черт возьми, г-н граф!.. Да вы превзошли все мои самые смелые мечты! Вы не просто прекрасны, вы – ослепительны! - И о чем же таком вы мечтали, ваше высочество? – по-прежнему глядя в глаза незнакомцу, негромко спросил мой друг. Тот загадочно усмехнулся. - Я вижу, вы меня узнали, г-н граф. - Ровно, как и вы меня, г-н герцог. Господин герцог!.. Ну и ну! Перед глазами у меня моментально потемнело и где-то внутри, то ли в сердце, то ли в печенках отвратительно заныло. Герцог Лотарингский собственной персоной! А я оскорбил его вот так вот прямо в лицо, как обычного школяра. Мало того – я еще бросил вызов брату короля!.. Ох, прав мой г-н: моя страстная натура когда-нибудь подведет меня под монастырь. - Ну, граф, вас не узнает только полный идиот. За всю свою жизнь я ни перед кем никогда не преклонял колен – только в церкви, ну, еще перед некоторыми дамами, а сейчас… Перед отъездом я расспросил о вас человека, который видел вас однажды мельком. Знаете, что он мне ответил? «Ваше высочество, если вы увидите мужчину настолько прекрасного, что захотите преклониться перед ним, как перед господом, значит это граф Монсегюр». Я тогда над ним посмеялся, но теперь вижу – он прав! Я и опомниться не успел, как герцог решительно и быстро, словно имея на то полное право, протянул руку и коснулся лица великого магистра. - Все, как я и думал – шелк, хрусталь, мрамор, - как бы обращаясь к самому себе, шепнул он и тут же с подчеркнуто сокрушенным видом добавил: - Извините, г-н Монсегюр, не смог удержаться. Вы и вправду - настоящий, и я не сплю и не умер от восторга. - Я не сержусь, - усмехнулся мой г-н, пряча в глазах иронию. - Простите и вы моего друга за дерзость. Знай он, кто вы такой, он не за что не осмелился бы вызвать вас на поединок. - Смотря за что вызвать, - буркнул я, исподлобья поглядывая на герцога. – Еще одно такое желание удостовериться в том, что он не спит, и я… Мой друг легонько, почти незаметно щелкнул пальцами. В то же мгновение словно бы слабый электрический разряд вонзился мне в висок. Я осекся и замолчал. Наверное, я и вправду болтаю много лишнего. - Вашего друга? – герцог с удивлением перевел глаза на меня (по-видимому, он совершенно успел позабыть о моем присутствии). – Ах да, конечно, вашего друга. Его синие глаза насмешливо блеснули так, что я покраснел. - Конечно, я его прощаю. Дурацкая ситуация. Я сам виноват, я не знал, кто он, и невольно обидел его своими словами. Г-н Горуа, не так ли?.. - Вы слышали мое имя? – не смог сдержать я удивления. - Разумеется. Я много чего слышал. Вы – прыткий юноша, Горуа, только знаете, что я хочу вам сказать? Если нищему вдруг посчастливилось однажды завладеть драгоценным камнем, это ненадолго, рано или поздно он его все равно потеряет – карманы-то дырявые. - Что вы хотите этим сказать, ваше высочество? – снова нахмурился я. Новый электрический разряд весьма ощутимо ударил меня пониже спины – я поморщился и умолк. Лучше вообще не буду рта раскрывать – так надежнее. - Что ж, поскольку вы, г-н герцог, отбились от своей свиты, я буду иметь честь сам проводить вас в замок, - мой друг осторожно перешел ручей и поднял оброненную мной флягу. – Вы не возражаете? - Я буду не просто счастлив, я буду очень счастлив, - убирая свой меч в ножны, вкрадчиво сказал герцог Лотарингский, не отрывая от великого магистра цепко-кошачьего прищура своих глаз. …Через несколько минут мы, все трое, скакали по дороге, ведущей к замку: мой г-н и герцог ехали рядом, почти что бок о бок, а я с почтительнейшим видом (бог свидетель – как нелегко давался мне этот почтительный вид!) держался позади. Герцог непринужденно болтал, оглядываясь по сторонам, а все больше (будем откровенны!) глядя на магистра с нескрываемым, но хорошо контролируемым восхищением. Да, должен признать: его высочество и вправду удивительно хорошо владел собой, и его взгляд выражал восхищение ровно в такой степени, чтобы не быть оскорбительным, и желание - ровно в такой степени, что его можно было принять за восхищение. - Ах, давненько я не был в провинции!.. У вас здесь и небо кажется выше и солнце – ярче. Да что там – сам воздух особенный, дышишь не надышишься… А, скажите, граф, - быстрый взгляд кошачьих глаз, словно укус, коснулся хрустальной щеки моего друга, - вы и вправду сражались с маврами?.. Вот так вот сами принимали участие в боевых действиях с мечом и копьем? Великий магистр усмехнулся: его ресницы слегка дрогнули, словно стряхивая с себя нескромный взгляд собеседника. - Да, я воевал с маврами с мечом и копьем в руках. Вас это настолько удивляет? - Откровенно говоря – да. По мне, так для воина вы слишком красивы. Зачем вам меч? На вас только посмотришь – и уже побежден. Должно быть, арабы были от вас без ума – он ведь большие поклонники мужской красоты!.. Граф снова усмехнулся, ловко ускользая от пытливого взгляда молодого вельможи. - Арабы именовали меня не иначе, как Иблисом, и боялись, как огня, если вам это интересно. - О да, я слышал, что вы мастерски владеете искусством ведения боя, и во владении мечом вам нет равных. Как интересно: руки, которые словно бы созданы для ласки и объятий (он быстро взглянул на прекрасную руку моего г-на, сжимающую поводья), размахивают мечом и убивают, словно руки какого-то наемника!.. А мне вы продемонстрируете свое искусство? Я имею в виду искусство боя? – вполне невинно уточнил он. - А вы непременно хотите это увидеть? - О, я много чего хочу, граф. Если все перечислять… - И вы, несомненно, привыкли получать все, что хотите? - К сожалению, нет. Но я стараюсь. У меня для этого есть практически все необходимое – почти безграничная власть, деньги, уйма свободного времени и неплохая наружность. - Вы довольно откровенны, - задумчиво глядя на солнце, констатировал мой друг. – Но, должно быть, в вашей жизни вы сталкивались и с такими вещами, которые вы по некоторым, не зависящим от вас обстоятельствам, не могли получить? Хотя – и безумно хотели. Синие глаза герцога заметно погрустнели; вслед за монсеньором он так же попытался взглянуть на солнце, но тут же, ослепленный, заморгал и отвел глаза. - Вы чертовски проницательны, граф. Что ж, признаться, такое было. И, как не странно, в глубоком детстве. Мне было тогда не более 5-6 лет. Я спал у раскрытого окна и однажды ночью, неожиданно проснувшись, увидел на небе восхитительно яркую звезду. Она была заметно крупнее, чем другие звезды, и казалась пронзительно голубой. Ее сияние было похоже на чудо, оно пленяло и манило, оно обещало сказку. Ох, видели бы вы, что я устроил той ночью!.. Я перебудил всех нянек, я разбудил мать, я орал, как резанный, стуча руками и ногами в окно и требуя, чтобы мне немедленно достали и принесли звезду. На все попытки успокоить меня и объяснить, что это невозможно, я упрямо кричал «Хочу!». Своими воплями я перебудил весь замок. Наконец, в детскую заглянул со своей половины король Генрих, мой отец – по всей видимости, я выдернул его из объятий очередной пассии. Узнав, в чем дело, он громко рассмеялся и подхватил меня на руки. «Звезд могут касаться только ангелы, малыш. Или – другая звезда. Больше никто – так распорядился Бог» «А что же мне делать? – упрямо спросил я. – Как получить то, что я хочу?» «Найди себе ангела», - ответил отец. Эти его слова я запомнил на всю жизнь. - И вы до сих пор заняты поисками? – щеки моего друга заметно заалели, а рука дрогнула. И это не укрылось от наметанного взгляда герцога. - Представьте себе – до сих пор ищу. Уж где я только не был – и у азиатов, и у мавров, и даже на Тибете. Мой г-н вновь едва заметно вздрогнул. - Вы любите путешествовать? - Мое положение и деньги позволяют мне добиться невозможного. Да, я люблю путешествовать: во время странствий многое узнаешь и многому учишься. - И чем же окончились ваши поиски? Его высочество резко натянул поводья, так, что его лошадь вдруг на мгновение, вырвавшись вперед, загородила дорогу лошади графа. - Я нашел то, что искал, - сказал он, выразительно глядя на моего г-на глаза в глаза. – Я даже нашел лучше, чем намеревался найти – не просто ангела, а саму звезду. Звезду, которая уж не знаю, каким чудом вдруг оказалась на земле. И теперь достаточно протянуть руку… - Не боитесь обжечься, ваше высочество? – бриллиантовые глаза графа спокойно выдержали жадный взгляд темно-синих глаз молодого вельможи. – Отец вам, кажется, сказал, что к звезде может прикасаться только другая звезда. - Да. Или же - простой оруженосец. Тут даже я вздрогнул – рука непроизвольно потянулась к мечу. Что себе позволяет, в самом деле, этот фат? Да будь он хоть 10-ть раз братом короля, я… - Вы хотите меня оскорбить? – не меняясь в лице, спокойно спросил мой друг. - О, нет, г-н граф, у меня даже в мыслях такого не было! Да и потом: разве могут оскорбить такое совершенство, как вы, глупые намеки простого смертного, пусть даже этот смертный именуется «его высочеством»?.. Ну, а, если вы все-таки обиделись, приношу вам свои самые искренние извинения. Или вы желаете, чтобы я встал на колени? - Благодарю! – насмешливо фыркнул граф. – С меня довольно вашего брата. На секунду герцог замер, а потом рассмеялся – негромко и совершенно искренне. - А вы, оказывается, приличная язва, г-н Монсегюр. Вот уж не ожидал. С каждой минутой вы меня все более и более удивляете. Ходят слухи, что вы и мысли читаете так же легко, как легко разбиваете сердца. - Нет, ваше высочество, еще легче. - Правда? – герцог подобрался в седле и слегка наклонился вперед так, что его темно-каштановые волосы почти коснулись иссиня-черных, отливающих золотом волос моего друга. – И о чем же я сейчас думаю? – тихо и очень серьезно спросил он. Глаза магистра скользнули по напряженному лицу принца крови – скользнули равнодушно и даже с чем-то похожим на скуку. - Знаете, ваше высочество, если я произнесу вслух все то, о чем вы думаете не только в данную минуту, но и всю дорогу с первой минуты, как меня увидели, мне придется или оскорбить вас хорошей пощечиной, или же сразу вызвать вас на поединок – сами знаете, за что. А потому – лучше будет, если я промолчу. - О, черт! – на мгновение кожа его высочества утратила свой оливковый оттенок и стала белой, как свежевыбеленная стена. – Граф, вы…вы… Ну, это же черт знает, что такое!.. Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь выровнять дыхание. - А, может быть, мавры не зря называли вас Иблисом?.. Надо же – иметь такую выдержку и столько коварства! Я ведь…Фантазия у меня бурная, а вы, признаться, настолько поразили мое воображение, что… Бледность на его щеках сменилась густой краской. - Честно говоря, вы – первый, кто заставил меня покраснеть, как мальчишку. Наверное, я опять вынужден перед вами извиняться? - Зачем? – в глазах графа вместе с солнечными бликами светилась откровенная насмешка. – Вы вели себя на удивление сдержанно и почти ничем не выдали желания немедленно осуществить эти свои фантазии. Тем более, что так думают… - …все, кто вас видит? – быстро подхватил молодой вельможа. - Ну да. Примерно так. Герцог вздохнул и убрал лошадь с пути монсеньора. - Я не удивляюсь. Вы не просто чертовски красивы, Монсегюр, вы, как молодое вино, бьете в голову, заставляя терять над собой контроль. Ну что ж – впредь буду осторожнее. - Тем более, что мы уже практически приехали. Граф кивнул на загадочно мерцающие в солнечных лучах чеканно-горделивые стены замка. Его высочество задумчиво проследил за его взглядом. - Да, мне здесь нравится. Удивительно романтичное место. Вы не будете возражать, граф, если я задержусь здесь на недельку-другую? В лице моего г-на ничего не дрогнуло – он учтиво наклонил свою прекрасную голову. - Как вам будет угодно, ваше высочество. Ваша свита прибудет сегодня? - Да. Я думаю, что к вечеру. - Хорошо. Еще один вопрос: среди вашего сопровождения есть дамы? Дело в том, что по традиции вход в замок закрыт для женщин. - Вот как? – герцог понимающе усмехнулся и тут же вкрадчиво спросил: - Я надеюсь, что в моем случае будет сделано исключение? Дело в том, что меня сопровождает моя любовница – маркиза Шарди. С нею горничная и несколько служанок. - Конечно, для вас будет сделано исключение, - не теряя спокойствия, сказал магистр. – Условие одно – чтобы ваши дамы, по возможности, поменьше высовывали нос из своих покоев и не маячили перед глазами у моих людей. - Как вам будет угодно, г-н искуситель, - усмехнулся герцог, и желтые искры, сверкнув на мгновение в его глазах, отразились, словно в черном зеркале, в глазах моего друга…