Ангелы бездны

На следующее утро граф взял меня с собой в монастырь к Мари Монсегюр. Флер, разумеется, увязалась следом: в компенсацию за ночные гонения она теперь целыми днями вертелась у нас под ногами. И, конечно, прогнать ее просто рука не поворачивалась. - Вы думаете, я смогу переплыть реку? – подойдя к воде, с сомнением спросил я. - Я не думаю, я знаю, - сказал великий магистр и, не оглядываясь на меня, пошел в воду. И он оказался прав! Реку я переплыл без труда, даже не почувствовав особого холода, даже не приложив каких-либо исключительных усилий. Да, кровь ангела действительно давала мне преимущества. Но, скорее всего, это не делало меня более привлекательным в глазах моего друга – ведь полюбил же он меня без всего этого, значит, для него это было не важно. А потому – не важно и для меня. Просто – удобно. - Не вздумайте проговориться Мари о том, что меня к чему-то там принуждают. Или не дай бог как-нибудь намекнуть, что ее жизнь – крючок, на котором меня держат, заставляя повиноваться. Она себе этого никогда не простит, - горько стиснув губы, все еще хранящие следы ночных поцелуев, сказал граф, выходя из воды. – Каждый раз при встрече я стараюсь убедить ее, что я счастлив. - И она что же – верит вам? – удивился я. - Конечно, нет. Она слишком хорошо меня знает. Но у меня нет другого выхода. Правда ее убьет. - Вы ее очень любите? - Ей я обязан всем, что мне дорого, - он посмотрел в небо и вздохнул. – Если бы не она, я не знаю, кем бы я стал. Скорее всего, тем, что из меня хотели вылепить – бездушной машиной, олицетворением вселенской страсти. Она же сохранила во мне то человеческое, что досталось мне от матери. Она научила меня видеть в людях не низшую расу, не черновой материал для экспериментов, а существ, равных мне, а во многом – даже превосходящих. Например, в умении любить, искать, познавать, верить. Она отдала мне то, чему у меня не полагалось быть в принципе – свое сердце, свою душу, свою любовь. С тех пор я вижу мир ее глазами, чувствую ее душой и люблю ее сердцем. - За это ее заперли в монастыре? – спросил я. Флер осторожно потерлась о ноги графа, пытаясь отвлечь его от грустных мыслей. Мой друг и г-н встряхнул волосами и посмотрел на меня. - Ее обвинили в том, что она меня испортила. Нас разлучили, и вместо нее моим воспитанием, - на его губах мелькнула усмешка – ироничная, горькая, жесткая, словно глоток цикуты, - моим воспитанием занялись Дрие и Ванда. Они должны были обучить меня искусству страсти, сделать идеальным любовником – как для мужчин, так и для женщин. - И вы? – я с замиранием сердца заглянул в его глаза. - Я? Я… Он прислонился к монастырской стене, словно в считанные мгновения лишившись сил. - Я отказался. Я негодовал. Я сказал, что это отвратительно, что это не по-человечески. Это слово заставило Ванду рассвирепеть. Она сказала, что изменила на руках Мари линию жизни таким образом, что, если я не буду делать того, чего от меня требуют, она умрет. Я понял, что попался, и у меня нет выбора. Было составлено что-то вроде договора, где черным по белому было написано, кто я такой, каково мое предназначение, кем я должен стать и что для этого обязан делать. Отступление от договора означало смерть единственного человека, которого я тогда любил по-настоящему. И мне ничего не оставалось делать, как стать послушным учеником в руках моих искусно-бесстыдных учителей. Мне тогда было чуть больше 14-ти лет. - Не нужно, не продолжайте, я все понял, - я крепко прижал его к себе – так крепко, как только позволили мои скромные человеческие силы. – Они пытались развратить вас, но, слава богу, у них ничего не вышло. Вы чисты от природы, и даже в такой ситуации ухитрились сохранить свою чистоту. Граф уперся лбом мне в плечо, ласково гладя льнущую к его ногам Флер. - Да, я остался чистым. Разврат не коснулся моей души, но я…я возненавидел любовь. Вернее – то, что чаще всего привыкли называть любовью. Я делал то, что от меня требовали, я мастерски научился скрывать отвращение, но я чувствовал себя так, будто не я во всем этом участвую. Дрие было все равно, а Ванда поняла. «Тебя нет в постели, Монсегюр», - говорила она, но ничего не могла с этим поделать. Ну, да это было не важно. Далеко не все обладали такой чувствительностью, как Ванда. - Не нужно, Александр, - я осторожно прижал к его губам свой палец. – Зачем вспоминать то, что было? Теперь все будет по-другому – ведь я же рядом. - Вы? О да, вы. Вы – единственный, кто в самую первую встречу почувствовал меня. Помните, во время нашего дурацкого поединка?.. Когда страсть и восхищение в ваших глазах внезапно сменились пониманием. «Да ведь он же несчастен, - подумали вы, - дико, безбожно, нечеловечески несчастен». И тут же мысленно добавили: « Господи, отец наш небесный, помоги ему!» Я тогда даже растерялся от удивления. Меня никто и никогда не жалел, кроме Мари. Всех сбивали с толку мои чары инкуба. А вы… Это было, как гром среди ясного неба. - Меня тоже сперва ослепила ваша красота, - признался я. – А потом я вдруг увидел, какие грустные у вас глаза. «Он смеется, валяет дурака, а глаза его кричат и плачут от боли», - подумал я. Нужно было быть слепым, чтобы не видеть этого. - Да, нужно было быть слепым. Я тогда проплакал всю ночь. Я плакал впервые за 10-ть лет и плакал так, что Флер, бедняжка, перепугалась и стала выть. Отец Дрие спросил, что со мной, но я, даже не открыв двери, послал его к черту. - Кстати, - усмехнулся я, вспомнив рассказ капитана д*Обиньи. – Как вам удалось отделаться от домогательств Дрие? Ведь вы, насколько я понял, перестали пускать его в спальню? Черные глаза графа потемнели еще больше. Он отвернулся, глядя на высокие яблоневые деревья, такие невозмутимо спокойные, усыпанные сладкими плодами, с чистым ветром в своих кудрях-кронах. - И его, и Ванду, - сказал он тихо с болезненной иронией самурая, который забавы ради сражается с ливнем, рассекая дождевые капли, словно головы противника. – Для этого мне пришлось доказать, что, как учителя они уже дали мне все, что могли, и я более не нуждаюсь в их опеке. Не спрашивайте, как и чем я это доказывал – это мерзко (на щеках его выступил легкий румянец; он сделал паузу и, по-прежнему пряча от меня глаза, продолжил). Ванда была раздосадована – я всегда волновал ее чувственность, однако гордость не позволила ей оспаривать очевидное, а вот отец Дрие оказался менее сговорчивым. Пришлось преподать ему хороший урок. Капитан, я вижу, вам рассказал. - Да уж! – я невольно рассмеялся. – А что они теперь конкретно хотят от вас? Он стиснул руки так, что с кончиков пальцев сорвались голубые искры и ударили в монастырскую стену. Я пригляделся и невольно вздрогнул: на камне остались отметины, словно в стену ударила молния. - Война, mon chere. Мировое господство. Новая религия. Единый бог для всех рас и народов. Бог и император в одном лице. - А как же люди? – с ужасом спросил я. - А людям будет все равно, что с ними делают и для чего. Они будут видеть бога, думать о боге, жаждать бога. Не будет ни бунтов, ни мятежей, ни революций. Сами подумайте: разве можно поднять бунт против того, кого жаждешь душой и телом? В принципе, это, наверное, идеальная форма правления. В руках такого правителя подданные будут послушны, как овцы, и податливы, как пластилин – создавай, что хочешь, новый мир, новый свет, новую эру. Золотой век человечества!.. Мой друг горько рассмеялся. - Я должен был начать действовать еще пять лет назад, когда стал называться великим магистром. Однако я тянул время. Я сказал, что хочу лучше узнать мир и людей, и отправился путешествовать на Восток. Тогда мне удалось обмануть их, Горуа, притупить их бдительность. Да, я изучал мир и людей, но не как исходный материал для эксперимента, не как под-опытных насекомых, а как равных мне по интеллекту и достоинствам существ, у которых многому можно научиться. Вы, наверное, очень удивитесь, Горуа, если я скажу, что за последние пять лет я практически никогда не пользовался преимуществами, которые дает мне моя кровь ангела. Всем тем чудесам, тем, как вы их называете, магическим штучкам, научили меня люди – тибетские ламы, китайские монахи, японские самураи, индийские мудрецы. - Как?! – я действительно был поражен до глубины души. – А летать?.. Летать вы тоже научились у них? Но ведь люди же… Граф Монсегюр рассмеялся – на этот раз искренне, как ребенок, наслаждающийся забавной игрушкой, которую он самостоятельно, любовно и тщательно изготовил из ошметков, предназначенных на выброс. - Это называется левитация, Горуа. Ею уже много тысяч лет владеют тибетские отшельники. Это тайные знания, знания посвященных. - И они вам их открыли? – еще более удивился я. Взгляд графа засветился откровенным лукавством. - Еще бы они что-то не открыли инкубу! – он подмигнул мне и тут же грустно улыбнулся. – Даром что ли из меня столько лет лепили объект вселенской страсти?.. Когда не было иной возможности подчинить себе того, кого требовалось подчинить, я использовал свою науку. - И часто вам это приходилось делать? – в моем вопросе помимо воли прозвучали явные нотки ревности. Он посмотрел на меня внимательно и слегка отстраненно. - Вы уверены, что хотите это знать? Я покачал головой: нет, мне этого лучше не знать. Иначе я найду Дрие и убью его. И Ванду. И всех этих – Со Звезды. Он улыбнулся чуть-чуть, спокойно и равнодушно, будто беседуя о том, куда лучше отправиться на прогулку, и продолжил: - Управлению огнем меня научили в Индии, целительству в Китае, языку заговоров и приворотов в Египте и на Крите. Ну, на счет боевых искусств – вы это уже знаете. Я на время словно бы отстранился от своей ангельской сущности и с жадностью губки впитывал в себя человеческие знания. С каждым днем, с каждой встречей, с каждым новым потоком информации я все лучше и лучше узнавал людей, и чем больше я их узнавал, тем сильнее укреплялся в мысли, что мы, ангелы – лишние на этой земле. Да, мы приложили руку к ее созданию, но не все нами созданное должно нам принадлежать. Рано или поздно дети вырастают, уходят от родителей и живут сами по себе, своей жизнью. И пусть они не имеют мудрости родителей, у них все равно есть своя собственная мудрость, своя правда, своя справедливость – не лучше и не хуже той, прежней, просто другая. Насилие отвратительно, я испытал это на себе. То, что навязывается тебе насильно, пусть даже с благими целями, никогда не станет твоим и рано или поздно будет тобой отторгнуто. И тогда я понял, что никогда не стану орудием этого насилия, никогда не смогу участвовать в этом отвратительном, бездушном, бесчеловечном эксперименте!.. - И что же вы…мы…Ведь мы теперь вместе, правда?.. Что мы будем со всем этим делать? Он грустно рассмеялся. - Ума не приложу! Наверное, выход только один – попытаться найти его, этот самый выход. Вот такой вот каламбур. А за «мы» спасибо. Честно говоря, не знаю, что бы я делал без вас. - Ах, да ладно вам! – я шутливо хлопнул по загривку пытающуюся влезть между нами со своими собачьими нежностями Флер. – Уж нашли бы себе кого-нибудь. За вами любой побежит вприпрыжку – хоть король, хоть святой, хоть монашка, достаточно свистнуть. Великий магистр насмешливо прищурился: плохо скрытая ревность, звучащая в моем голосе, по всей видимости, забавляла его. - Послушайте, Горуа, - он взял меня двумя пальцами за подбородок и заглянул в глаза, да так, что я обомлел. Кто бы мог подумать, что в глазах может поместиться столько нежности, пусть даже в глазах ангела. – Вот что я хочу вам сказать: не ревнуйте к прошлому – это бессмысленно, не ревнуйте к будущему – это бесполезно. Что же касается настоящего, то… Можете мне не верить, но я однолюб. Это значит, что для меня существует только тот, кого я люблю. Это значит, что весь я, душой и телом, принадлежу только ему одному. Остальные для меня просто не существуют: они есть, но они где-то там, за кадром. - Где-где? – не понял я. Он тихонько и ласково рассмеялся. - Ничего, это я так – оговорился. Пойдемте к Мари, и помните наш уговор – ни слова правды. …Графиня Монсегюр уже ждала нас в саду. Сидя на траве, она перебирала на коленях цветы – ромашки, васильки, лютики. Рядом стояла огромная плетеная корзина. Флер, еще издали увидев Мари, с восторженным лаем подскочила к ней и принялась с ходу лизать ей лицо и руки своим огромным ласковым языком. - Ну, что ты делаешь, дурашка? Уйди, я уже вся мокрая! – смеясь, отбивалась букетом женщина, однако собачья любовь – вещь упрямая. - Флер, сидеть, - негромко скомандовал граф, выходя из-за деревьев. Собака вздохнула и села – голос хозяина был для нее куда убедительнее кнута и слаще пряника. - О, Александр! – женщина протянула ему руки, порываясь встать, однако мешало длинное покрывало. – Как я соскучилась! Кажется, тебя не было целую вечность. - Я виноват, Мари, - предупреждая ее движение, великий магистр спустился на колени рядом с ней в траву, быстро и ласково поцеловал ее руки, одну и вторую, затем еще раз и еще. – Простите, Мари, я виноват, но я… Я просто потерял голову – я влюбился!.. Крепко стиснув руками ее колени, он спрятал в них пылающее лицо: - Меня просто накрыло ураганом, Мари. А все влюбленные, к сожалению, немного эгоистичны. - Все, кроме тебя, - рассмеялась она и, оглянувшись, негромко крикнула мне: - Ну что вы прячетесь за деревьями, юноша, я вас не съем, выходите! Я подошел, краснея и смущенно пряча глаза. Все-таки она была графу вместо матери и даже более. Но в прошлый раз я, кажется, ей понравился – это результат. - Это мой друг, Мари, - он оглянулся на меня – черные кувшинки его всегда чуть расширенных и словно бы дышащих вишен-зрачков сияли ласково и немного застенчиво (он как будто бы стеснялся всей силы своего чувства ко мне, но, по всей видимости, как и я, ничего не мог с этой силой поделать). – Кажется, вы уже знакомы. Графиня Монсегюр ласково пожала мне руку, стараясь не смотреть на меня слишком пристально, чтобы не смущать еще больше. - Я рада, юноша. Ну, что, я оказалась права? У Александра не такой уж дурной характер, как вы думали, не так ли? - О, да!.. Ваш племянник – настоящий… - Если вы скажете «ангел», Горуа, я дам вам оплеуху и тем самым испорчу все ваше хорошее мнение обо мне. - Нет-нет, - с трудом сохраняя серьезный вид, поспешил уточнить я. – Вы совсем не похожи на ангелов. По крайней мере, на тех из них, которых я знаю. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись, и Мари вслед за нами. - Вот что, - деловито сказала она, берясь за корзину. – Монахини попросили меня нарвать яблок для пирогов. Но, я думаю, что у Александра это получится лучше. Так что возьми корзину и ступай, а мы пока посидим с г-ном Горуа на солнышке да немного поболтаем. - Вы думаете, что я разбираюсь в яблоках? – улыбнулся мой друг, обменявшись со мной понимающим взглядом. «Я помню – ни слова!» - мысленно ответил я ему. - Ну, кто же еще лучше разбирается в яблоках, если не ангел! Иди, мальчик, иди. И, смотри, чтобы яблоки были спелыми, иначе мать настоятельница меня отругает. Великий магистр послушно взял корзину и медленно пошел между деревьями своей особенной, сказочно-скользящей походкой, такой изумительно-прекрасный, что мы с Мари несколько минут просто молча им любовались, не в силах отвести взгляда от золотистых солнечных бликов в его волосах. Флер, то прыгая, то припадая к земле и сбивая своим огромным черным хвостом головки ромашкам, побежала следом. - К этому невозможно привыкнуть, - тихо сказала Мари, когда он, наконец. Скрылся за деревьями. - К его красоте. Каждый раз смотришь – и словно бы видишь впервые. - Точно! – подтвердил я. – И, чем больше на него смотришь, тем сильнее желание смотреть, а, чем больше целуешь… Я поперхнулся собственными словами и вспыхнул до ушей. Вот идиот! Говорить такое при женщине, да еще – при монахине!.. Что она обо мне подумает?.. - …А, чем больше целуешь, тем сильнее желание целовать его еще и еще, - нисколько не смутившись моими неосторожными словами, с улыбкой закончила она. – Вы думаете, если я монахиня, то ничего не вижу и не понимаю? Мне хорошо известны те чувства, которые граф Монсегюр вызывает в людях. Так было всегда. Так было даже, когда он был совсем мальчиком, а, когда стал превращаться в юношу, а затем в мужчину, то… На щеках ее выступил легкий румянец, но она все-таки продолжила: - Да вы и сами все прекрасно поняли, правда? Легонько, кончиками своих изящных белых пальцев Мари погладила меня по щеке. - Я всегда знала, что он влюбится в человека. И я это ему часто повторяла. - А он? – я наконец-то перестал краснеть и успокоился. - Он? Он только фыркал и говорил, что никогда ни в кого не влюбится. И что ему никто не нужен, кроме меня. - Получается, что я украл у вас его сердце? - Ах, да ведь это совсем другое дело! – она снова ласково погладила меня по щеке. – Я рада, что он выбрал вас. Есть в вас что-то… -Что? – с искренним интересом подхватил я. Может быть, хоть эта добрая женщина скажет на мой счет что-нибудь хорошее! Она на секунду задумалась. - Не знаю, как объяснить. Я это скорее чувствую, чем понимаю. В вас есть какая-то детскость…Нет, не так – чистота, которая свойственна только детям. Вы выросли, но каким-то чудом не утратили ее. Это дорогого стоит. Она помолчала, а затем сказала тихо, опустив глаза, каким-то вдруг странно изменившимся, словно надтреснутым, голосом: - Александр прав – так и нужно. Даже, если его за это накажут. У него были неприятности из-за вас? - Нет-нет, что вы! – поспешно замотал головой я. Она грустно улыбнулась. - Все ясно. Он запретил вам говорить. В глазах женщины мелькнула боль, она крепко сжала на груди свои изящные, нервные руки. - Эти ужасные люди…Нет, не люди… Ну, Те, которые Со Звезд…Они чего-то от него хотят. Они принуждают его к чему-то ужасному. Он не говорит, к чему, он все отрицает, но я-то знаю. И я догадываюсь, зачем ему даны такая красота и такая сила. Они хотят изменить мир, да? Они хотят уничтожить наш, человеческий мир, и Александр, такой чистый и такой прекрасный, должен стать орудием для этого уничтожения? Ответьте, умоляю!.. Скажите, юноша, я ведь с ума схожу, теряясь в догадках! - Я…я не знаю, - пересиливая себя, с трудом вымолвил я. Лгать ей было выше моих сил. Она закрыла глаза. - Хорошо, - в голосе ее послышались спокойствие и обреченность. – Раз нельзя, не говорите ничего. Я и сама знаю: Александр никогда и ни за что не допустит, чтобы этот мир погиб. Иначе, как потом он посмотрит в глаза своему возлюбленному-человеку? Графиня Монсегюр вдруг порывисто и крепко обняла меня за шею. - Помогите ему, юноша. У него ведь никого нет, кроме вас и меня. Остальные, все те, кто, как коршуны слетаются на его чары, все они – против него. Но я – просто женщина, отрезанная от мира, запертая в монастыре женщина, я ничем не могу ему помочь. Остаетесь только вы. Умоляю: будьте всегда рядом, вы – единственный, чья помощь ему необходима. От этих слов у меня по спине пробежали мурашки. - Но ведь я тоже всего лишь человек, мадам. Чем я могу помочь ангелу, всевидящему и всемогущему, в руках у которого сосредоточены судьбы мира? Она прижалась лбом к моему лбу и тихонечко прошептала: - Открою вам один маленький секрет, юноша: всемогущие чаще всего нуждаются в немощи слабых. Ответственность сильных за судьбу слабых делает их в тысячу раз сильнее и неуязвимей. А, если это не просто слабые, но и любимые… Вы понимаете меня?.. Я кивнул. - Клянусь вам, мадам: единственная моя мечта – чтобы Александр был счастлив. Ну, по крайней мере, настолько, насколько вообще может быть счастлив ангел на земле, которая ему не принадлежит. Я отдал ему свое сердце, свою кровь и свою душу. Нужно будет – отдам за него жизнь. Конечно, Те, Со Звезд могут дать ему куда больше, но ведь я – то не ангел!.. - Этого вполне достаточно, мальчик, - она ласково привлекла меня к груди и поцеловала в лоб. – Теперь я вижу: Александр сделал правильный выбор. И тут я решился – не смотря на запрет моего друга. Она должна, она обязана знать правду. - Послушайте, Мари… Я должен вам сказать… В плечо мне ударило яблоко. Затем еще и еще одно. - Ну вот, Горуа, вас никак нельзя оставить одного, - раздался откуда-то с высоты дерева, словно с облаков, чарующе-низкий голос графа с обволакивающими нотками ледяной страсти. – Вы или напеваетесь до чертиков, или обнимаете мою Мари. И за то, и за другое вы заслуживаете оплеухи. А еще больше – за третье. Я понял намек и прикусил язык. - Где ты, милый? – Мари подняла голову и улыбнулась. – Не беспокойся: твой друг остался нем, как Сфинкс в пустыне. Он не сказал ни слова из того, что могло бы меня расстроить. Ведь ты же этого боялся? Сверху тихонечко качнулись ветки – легко и бесшумно, словно ласковый летний ветер, граф спрыгнул вниз. В руках его была корзина, доверху наполненная краснобокими спелыми яблоками. - Надеюсь, мать настоятельница будет довольна, - с улыбкой сказал он, игнорируя замечание Мари ровно, как и ее вопрос. Та глубоко вздохнула и, подойдя к юному магистру, положила руки ему на плечи. - Пожалуйста, мальчик, будь осторожен. Он поставил корзину на землю и крепко прижал к груди прекрасное бледное лицо женщины. - Я всегда осторожен, я ведь воин. И моя задача – выжить в этой битве – выжить так, чтобы мне потом не было стыдно за то, что я остался в живых. Флер принесла мне в пасти большое спелое яблоко. С тех пор, как я занял ее место в хозяйской спальне, и как граф бестрепетно и жестко пресек попытку ее бунта, она старательно ко мне подлизывалась и всем своим видом пыталась доказать, что признает мое первенство в борьбе за сердце хозяина. - Нам пора, - граф легонько отстранил Мари и поцеловал ее тоненькие пальчики. - О, у тебя колечко! – она осторожно задержала его руку в своей, разглядывая мое кольцо. – Какое красивое!.. Кажется, я догадываюсь, откуда. Она лукаво покосилась в мою сторону. Я смутился, щеки графа слегка порозовели. Но он тут же встряхнул головой, прогоняя улыбку – я видел, что он сердится на меня за то, что я чуть было не проболтался. - Мне нужно идти, Мари, - прошептал он, ласково отнимая у нее руку. - Да-да, конечно, - она опустила голову и улыбнулась, и я понял, что, каждый раз расставаясь с ним, она снова и снова умирает. …Мы, молча, шли по саду: он впереди, я чуть сзади. Флер бежала рядом, что-то жуя – кажется, она успела полакомиться белкой. Граф молчал, я тоже не решался заговорить первым. У лаза в монастырской стене он остановился и, не глядя на меня, задумчиво проговорил вполголоса: Не тот велик, непобедим, Кто гордо примет наказанье, А тот, кто нежностью томим, Любимых вынесет страданье. - Японская поэзия? – робко заглядывая ему в глаза, спросил я. - Нет, - жестко сквозь зубы бросил он, - сейчас у меня на языке только русский народный диалект. - А что такое русский народный диалект? – невинно поинтересовался я. Он стиснул зубы и прошептал что-то длинное, заковыристое и не-понятное. - Что же вы делаете, Горуа? Клятвенно заверяли меня, что ничего не расскажете Мари, а сами едва не проболтались. Вы что же, совсем не умеете держать язык за зубами, или ваши клятвы не распространяются дальше спальни? Его слова прозвучали, как пощечина. Я растерялся, однако тут же сам пошел в атаку. - А почему вы считаете, что она не должна ничего знать? Это вы сами так решили? Ведь она же мучается, ночей не спит – незнание ее просто убивает. - А вы думаете, что знание ее сильно обрадует? – усмехнулся он и, придвинувшись ко мне вплотную, сказал уже без ожесточения, но решительно и медленно, словно выводя каждое слово ножом по металлу: - Это наше, мужское дело, Горуа. Это наша война. Не стоит впутывать сюда женщин. В особенности тех, которых мы любим. - Мужское дело? – удивился я. – А как же Ванда? Граф бросил на меня выразительный взгляд. - Ах да! – спохватился я. – Ведь мадам Петраш дает сто очков вперед любому мужчине. - Если бы Мари не была им нужна для того, чтобы держать меня в повиновении, Ванда бы уже давным-давно ее уничтожила, - вздохнул мой друг. – Эта (он сделал чуть заметную паузу) женщина не знает жалости. Ровно, как и те, кто ее послал. Я вас прошу, Горуа, я вас заклинаю: впредь думайте прежде, чем хотите что-либо сказать. Я кивнул, смущенно опустив глаза, и мы вернулись в замок. …А ночью, ближе к утру, случилось нечто, что потрясло меня до глубины души. Уже светало, и я собирался уходить. Вернее, собирался я уже давно, но безрезультатно. Всякий раз, поднявшись с постели и начав одеваться, я уже через несколько секунд, забывая обо всем на свете, возвращался обратно и вновь и вновь сжимал графа в объятиях. Тот смеялся, повторяя что-то вроде «Ну, довольно, довольно, mon chere! Вам пора», и легонько меня отталкивал. Но я знал, что он просто меня дразнит (если бы он захотел меня действительно оттолкнуть, я бы отлетел так, что не досчитался бы пары ребер), и, преодолев его сопротивление, набрасывался на него, словно умирающий от жажды путник на родниковую воду. Его любовь была до совершенства изысканной и утонченной, и это поначалу слегка смущало меня (иногда я чувствовал себя рядом с ним неотесанным, грубым мужланом), но он, заметив как-то это мое смущение, потихоньку шепнул мне на ухо: «Будьте собою, Горуа – ваша безыскусность в тысячу раз дороже самого совершенного искусства». Наконец, когда солнце было уже высоко, он буквально вытолкал меня из постели и, чтобы более меня не искушать, встал сам, завернувшись в алую простынь наподобие римской тоги. - Я похож на сенатора? – улыбнулся он, наливая мне вина, а себе кофе (он обожал по утрам пить этот свой ужасный напиток мавров). - Скорее, на Адониса. Или на Аполлона. Отставив бокал, я потянулся к нему с поцелуем. Однако он быстро остановил меня, приложив палец к моим губам. - Нет, Горуа. Иначе вы никогда отсюда не уйдете. Ступайте к себе. Только не через окно – для этого уже слишком светло. Идите обычным путем. Через час я буду ждать вас в фехтовальном зале. - Но, Александр! – я сделал было новую попытку его поцеловать, но в дверь неожиданно постучали. - Что случилось? – резко и громко спросил граф. - Письмо от короля, срочно! – тут же донеслось из-за двери. Я замер с бокалом в руке. Великий магистр нахмурился. - Я сейчас спущусь в залу. Подождите. Однако за дверью так просто отступать не собирались. - Извините, монсеньор, но дело не терпит отлагательств. Я сделал было движение к окну, но граф удержал меня. Он быстро втолкнул меня в альков и задернул тяжелые бархатные шторы. - Входите! – я услышал, как скрипнула дверь, и с любопытством приник глазами к щели между покрывалами. Вошедшим оказался священник, вернее, судя по одеянию, монах. Молодой человек лет 25-ти, высокий, крепко скроенный, с коротко стриженными густыми черными волосами. В полумраке плохо было видно его лицо, но ощущение от него было какое-то мрачноватое. На фоне черной сутаны в глаза бросался большой серебряный крест на груди. «И в каком монастыре, интересно, выращивают таких богатырей?» - подумал я, с насмешкой глядя, как инок, не поднимая глаз, чтобы ненароком не взглянуть на полуодетого монсеньора, проходит в комнату. - Давайте письмо, - граф протянул руку, и тут… Я не знаю, как и каким образом стоящий перед ним смущающийся увалень вдруг превратился в молнию – мгновенно разящую черную молнию, которая, выхватив спрятанный в кресте кинжал, метнулась к графу. Я ничего не успел сделать, я успел только задушено вскрикнуть и уронить бокал, как граф превратился в другую молнию, которая мгновенно-беззвучно столкнувшись, скрестившись, вонзившись в первую, в считанные удары сердца повергла ее на пол, заломив руку так, что хрустнули кости. Кинжал выпал и со звоном покатился по полу. Опомнившись, я тут же оказался рядом. - Господи, Александр, вы целы? Однако он не обратил на меня внимания, он по-прежнему стоял над поверженным противником, заламывая за спину его огромную, словно медвежья лапа, руку. - За что? – тихо спросил он. Тот, корчась от боли, сопел, не поднимая глаз. - За что? – чуть сильнее сжав его руку, повторил граф. - Будь ты проклят, инкуб! – прохрипел молодой человек, поднял голову с явным намерением плюнуть в лицо противнику, но, увидев, наконец, того, кого минуту назад готов был сразить кинжалом, тихонько охнул и обмяк на полу, как куль с мукой. «Что ж, - злорадно подумал я, - тут не помогут не молитва, не вериги». - Господи, - прошептал монах, и я с изумлением и каким-то мрачным удовлетворением увидел, как слепая ненависть, боль и ярость в его упрямо-черных глазах уступают место страстному, может быть, первый раз в жизни испытуемому восторгу и преклонению. – Мне говорили, что вы сам сатана, но… Я не верю, чтобы сатана был так прекрасен!.. - Сатана может принимать всякое обличие, - усмехнулся граф, от-пуская противника (даже я видел, что молодой человек сейчас скорее отру-бит себе руку, чем причинит какое-либо зло великому магистру). - И даже – бога? – трепеща всем телом, хрипло спросил монах. Граф снова усмехнулся и поднял с пола кинжал в форме креста. - Ну, об этом, молодой человек, вам лучше спросить у самого сатаны. К сожалению, или, к счастью, не знаю, как вам будет приятнее, я – не он. Он покрутил кинжал в руках и после короткой паузы тихо спросил: - Отец Афраний? Не спуская изумленных глаз с графа, монах быстро кивнул. - Он сказал, чтобы я ни в коем случае не смотрел на вас. Что вы – дитя сатаны и, что, если я вас убью, я избавлю мир от греха и насилия. Великий магистр вздрогнул так, что едва не выронил кинжал. - Отец Афраний ошибся только в одном: я не дитя сатаны. Скорее – наоборот (в его голосе, словно капля яда в бокале вина, растеклась горькая ирония). А в остальном он прав. Наверное, гуманней было бы позволить вам сейчас меня убить. Он задумался и скрестил на груди руки. - Я не понимаю, - монах робко и просительно коснулся кончиком пальца алой простыни, которая, мягкими складками струясь по телу графа, оставляла простор для полета моих нескромных фантазий. И, судя по глазам бедного монаха – не только моих. - Мне сказали, что вы – инкуб, что вы соблазняете мужчин и женщин своей красотой. Это правда? - А сами вы как думаете? – в прекрасных глазах магистра мелькнула горькая насмешка. На мгновение лицо монаха исказила гримаса душевной муки, страха и сожаления, которая уже через минуту сменилась неиссякаемым и ничем неуничтожимым страстным восторгом. - Я думаю, что это правда, - сказал он тихо и покорно, словно смирившись с неизбежностью. – Перед тем, как прийти сюда, я два месяца умерщвлял плоть постом и молитвой, но… Я признаю, да, господь бессилен перед вашими чарами, монсеньор. У них иной источник – они сильны, как сама земля. - Нет, еще сильнее, - граф медленно протянул ему кинжал. - Забирайте и уходите. Вы свободны. В глазах молодого человека показалась растерянность: он смотрел на графа так, если бы тот предложил ему сейчас забраться по лестнице на небо. - Но ведь…как же так? Я ведь…я хотел вас убить. - Но не убили же, правда? – улыбнулся мой друг. – Уходите. Я знаю, что вы более этого делать не будете. Ведь так? - Да пусть меня лучше распнут на дыбе! – с такой горячечной поспешностью воскликнул монах, что я даже испугался, как бы он, бедняга, не тронулся рассудком от избытка чувств. – Господин граф! – Он снова бросился в ноги великому магистру, словно большой черный медведь. – Позвольте мне искупить свою вину – позвольте быть вашим рабом, служить вам, молиться на вас!.. - И каждую минуту вздыхать обо мне? Ну, уж нет! Чуть помедлив, монсеньор неожиданно опустился на колени на пол рядом с монахом. - Как вас зовут, молодой человек и откуда вы родом? - Франсуа Мерсье из Беарна. - Так вот, Франсуа из Беарна, - великий магистр положил руки ему на плечи и заговорил. Голос его вдруг сделался тягуч и вязок – он пленял, обволакивал, оплетал, словно невидимая паутина, и не было на свете ничего прекраснее и желаннее, чем эта паутина. Он звучал и как рождественский хор, и как колыбельная юной мадонны, и как грешное признание в неутоленной страсти. Я почувствовал, как комната качается и плывет у меня перед глазами, и поспешно опустился на кровать, помимо воли жадно вслушиваясь в слова, обращенные не ко мне, но так соблазнительно струящиеся, что невольно хотелось ловить их губами, как волшебный напиток. А, между тем, граф не говорил ничего особенного или необыкновенного. Неторопливо и негромко он повторял самые обычные вещи: - Так вот, Франсуа из Беарна. Сейчас вы встанете и, не оборачиваясь и не говоря ни слова, покинете эту комнату и этот замок. Вы выйдете отсюда и отправитесь домой, в Беарн, к матери и сестрам. Будете растить скот, работать на земле, а по воскресеньям ходить в церковь, как добрый христианин. Через год вы женитесь на вдове булочника, и у вас будет 4-ро детей. Вы никогда не были монахом. Вы не знали никакого отца Афрания. И вы в глаза никогда не видели графа Монсегюр, прозванного инкубом. Все поняли? Повторите! - Я покину замок. Я вернусь в Беарн, - медленно, как сомнамбула, глядя в глаза графу вмиг побелевшими, словно выцветшими, глазами, повторил молодой человек. – Я женюсь на вдове булочника. Я не знал отца Афрания. Я никогда не видел графа Монсегюр. Я все понял. - Теперь идите! – монсеньор не сильно, но резко подтолкнул монаха. Тот поднялся и, не говоря ни слова, слегка пошатываясь, вышел. Я встряхнул головой: чары рассеялись так же внезапно, как и появились. - И часто вы проделываете с людьми такие вещи, г-н инкуб? – все еще никак не придя в себя от изумления, спросил я графа. Тот грустно посмотрел на меня. - Очень и очень редко, только в крайнем случае, когда нет иного выхода. Это плохо действует на человеческую психику, как и всякое насилие – пусть это будет даже насилие мысли и воли. - Тогда, может быть, следовало позволить ему остаться? - Это не самый хороший вариант. Г-н Мерсье – натура грубая, но страстная. Если в таком сердце вдруг вспыхивает пламя, то погасить этот пожар практически невозможно. Он преследовал бы меня своей любовью с настойчивостью сумасшедшего, пока в один прекрасный день и в самом бы деле не сошел с ума. А так… Будем надеяться, что мое вмешательство не сильно затронуло его мозг, он оправится, вернется домой и начнет новую жизнь. По крайней мере, я сделал все, что мог. - Скажите, - я осторожно взял его поникшую руку с нежно мерцающим в полумраке комнаты моим кольцом на пальце, - скажите, Александр, а со мной вы тоже можете такое провернуть? Если я вам когда-нибудь надоем? - Теоретически – да, mon chere. - А практически?- не отставал я. - Практически? – он положил руки мне на плечи; алый шелк с мягким шорохом сонного нетопыря скользнул к моим ногам. – Может случится такое, что когда-нибудь мне надоест моя жизнь, Горуа. Но как может надоесть воздух, которым дышишь?.. Только к полудню я наконец-то выбрался из его опочивальни.