Ангелы бездны

      Я задумчиво проводил принца глазами и посмотрел на графа.       Тот с тревогой, не отрываясь, смотрел на черную стрелу герцогского плаща. Что видел он, о чем сожалел в эти минуты? Тайна. Мокрые волосы струились по его плечам, подобно брызгам водопада, а один непокорный и смелый локон прилип к губам, словно поцелуй черной бабочки.       - Прекрасный мой, - я шагнул к нему и осторожно, словно касаясь высеченного из хрусталя замка на тонкой шпильке, положил руки ему на плечи.       Граф Монсегюр обернулся и уперся лбом в мой лоб. Дождь сделался сильным, и наши мокрые волосы смешались, как полевая трава под ливнем – черные и белые. «Фортепиано», - произносил в таких случаях мой друг какое-то непонятное слово и загадочно улыбался.       - Вы что же, и вправду готовы были сделать то, о чем сейчас говорили? – с невольным надрывом спросил я.       Он вздрогнул.       - Разрешите мне умолчать об этом.       Я осторожно взял его лицо в свои руки.       - Вы не раскаиваетесь в своем выборе, Александр? Возможно, тогда, на алтаре Храма Тысячи Солнц вы совершили непоправимую ошибку. А потом, когда позволили себе ответить на мою любовь, вы отрезали себе все пути к отступлению.       Он рассмеялся – чего более было в этом смехе, несказанной горечи или же несказанного счастья?..       - Да, если бы мне еще десять тысяч раз предстояло повторить этот мой выбор, я бы ни на йоту его не изменил. Каждый день, каждую минуту я не устаю благодарить бога за то, что он подарил мне такую любовь. Вы – мой путь, который я избрал по собственной воле и вопреки всему. Что бы я ни говорил и что бы я не делал, я принадлежу вам и душой, и телом. Я отдал вам свое бессмертие, и я отдал бы вам его еще десять тысяч раз, если бы мне представился такой случай.       Дождь прекратился, но россыпи жемчужин все катились и катились по его лицу, и я ловил их губами, как живую воду, я нежил их под языком, словно изысканное лакомство. Нет, слезы ангела не были солеными, как наши обычные человеческие слезы – они имели терпкий привкус дикого винограда и были обжигающе ледяными, как пойманные рекой звезды.       - Наша любовь – необыкновенная, - шептал мой друг, вздрагивая от прикосновения моих губ, словно от крестного причастия. – Такой любви еще не было на свете, и, наверное, уже никогда не будет. Она – единственная во Вселенной, прекрасная, неземная, неповторимая. Когда-нибудь о ней сложат сказки и легенды. Когда-нибудь ее будут петь, словно песню.       А потом мы долго стояли на краю обрыва над рекой, глядя на убегающие за горизонт облака. И каждое из них было похоже на розовую гондолу… Вечером войска противника вплотную подтянулись к замку, расположившись на другой стороне реки. Бой был назначен на завтра на 5 часов утра.       - Мы выстоим? – тихо спросил д*Обиньи моего друга после смены караула.       На губах монсеньора появилась грустная улыбка.       - Вряд ли, Виктор. Я бы мог тебе соврать, мог бы ответить, что не знаю. Но я скажу тебе честно: Монсегюр будет стерт с лица земли.       - И ничего, совсем ничего нельзя сделать? – подойдя сзади, робко спросила Зингарелла.       Крошечная морщинка, словно черточка острого грифеля, легла между бровей графа.       - Всегда можно что-то сделать, цыганка. Главное – какой ценой.       Девушка поняла намек, побледнела и отошла в сторону.       - Так значит, мы все погибнем? – поспешил уточнить Домиан.       Граф Монсегюр снова улыбнулся.       - Я не сказал «все». Шанс есть у каждого – запомните, у каждого из вас есть шанс остаться в живых. И я со своей стороны сделаю все возможное для того, чтобы самые дорогие для меня люди сумели использовать этот шанс.       - А вы, монсеньор? – я порывисто схватил его руку, твердую, как сталь, сильную и одуряющее ласковую. – Что будет с вами?       Он вдруг встряхнул волосами и, оглядев наши напряженные и встревоженные лица, тихонько рассмеялся.       - Ну, что за детское любопытство, дамы и господа?.. «Что будет, что будет…» Раскудахтались, прямо, как институтки какие-то!.. Вы же видели меня в бою, д*Обиньи. И вы, Горуа. Вы ведь знаете о том, что в бою мне нет равных ни среди людей, ни среди ангелов. Так что волноваться обо мне не нужно – с избранником небес не может случиться ничего плохого. Если боги умирают, то только на кресте, а креста на поле боя не предусмотрено.       - Вам бы все шутить! – проворчал я, мрачно провожая глазами заходящее солнце.       Я не хотел нового дня, не хотел этого дурацкого боя. Нет, за себя я был спокоен – я не боялся смерти. Умереть на поле боя с мечом в руке, да еще рядом с любимым человеком – это ли не счастье!.. Я ужасно боялся за монсеньора, ведь, лишившись бессмертия, он отнюдь не лишился своей отчаянной отваги и еще более отчаянного благородства. Ох, как бы в пылу сражения он не забыл об осторожности!.. И, если моя смерть (я нисколько не сомневался в этом) стала бы для него настоящей и большой трагедией, то его смерть станет катастрофой не только для меня. Я глядел в его чудесные глаза, в которых легко умещалась и жила Вселенная, и думал о том, что с последним ударом его сердца этот мир погибнет и рассыплется в прах.       Мой друг перехватил мой взгляд и быстро отвел глаза в сторону.       - Иногда вы рассуждаете, как ребенок, Горуа. И мысли вам лезут в голову самые, что ни на есть дурацкие. С такими мыслями нельзя идти в бой – проку от вашего меча будет не больше, чем от бабьего коромысла.       Я покраснел и закусил губы.       Потом все ушли, и мы остались наедине.       Граф Монсегюр неподвижно стоял у окна, слушая соловьев – его лицо все еще хранило мрачное, жесткое сосредоточенное выражение. Я подошел сзади и поцеловал его в волосы. Он даже не пошевелился.       - Послушайте, Горуа, - голос его звучал спокойно и четко, как приказ. – Завтра во время боя не отходите от меня ни на шаг. И не поддавайтесь ни на какие провокации со стороны противника. Вы меня хорошо поняли?       - Какие еще провокации? – пробормотал я, продолжая ласково тыкаться в его волосы.       Мне не нравился его серьезный тон – мне хотелось любви.       - Глупый мальчишка! – он резко и сильно стиснул мои плечи, но тут же сбавил тон и сам меня обнял.       - Сделайте так, как я приказываю, Горуа. И, если будет тяжело, не стесняйтесь искать помощи у меня или у д*Обиньи. Вспомните, что вам говорила мать Эрика: иногда умнее будет поступиться гордостью, но остаться в живых.       - Хорошо, - сказал я, жадно вдыхая сиреневый аромат его губ. – Только и вы мне обещайте. Обещайте, что будете осторожны и хладнокровны. Обещайте, что сбережете себя для меня. Ведь вы же сами говорили о том, что мы всегда будем вместе, как две слившиеся в едином течении реки, как раздвоенный огонек свечи на подоконнике.       - Самое главное – научиться ждать, Горуа. Вечность – огромное полотно, края которого скрыты в тумане, а время – игла, которая его прошивает. Самое трудное – овладеть искусством шитья. Неумеха проткнет себе палец и будет сетовать на несправедливость мироздания, тогда, как мастер, стежок за стежком будет это самое мироздание познавать. В масштабах вневременья тысяча лет пролетит, как одна минута.       - Что вы этим хотите сказать? – насторожился я.       Он положил руки мне на плечи и развернул лицом к огню.       - Ничего, mon chere, ничего. Я верю: мы еще не раз пройдем этот путь и будем проходить его снова и снова. До тех пор, пока жив и дышит этот мир, наша любовь будет вплетена в его плоть, словно один из стежков.       Он пресек мой вопрос поцелуем и сделал так, что через мгновение все вопросы о вечности и мироздании разом вылетели у меня из головы.       …Рано утром, ровно в пять, за полчаса до восхода солнца, наши войска встретились в поле за лесом на другой стороне реки.       Мой друг и г-н в белом тамплиерском плаще, с едва заметным румянцем на скулах, спешившись, стоял на поляне. Пока Виктор бегло, вполголоса докладывал ему о ночных маневрах противника, он пристально, не отрываясь, смотрел куда-то себе под ноги, в изумрудную зелень с голубыми вкраплениями васильков.       Три других начальника отрядов – сосредоточенно-мрачный Ярославович, невозмутимый Муххамед-Али и глава краснокожих лучников смуглый красавец Ирасема стояли поодаль, ожидая приказа.       Домиан, Зингарелла и Мадлен остались в лагере, их задача была ухаживать за ранеными. Домиан, правда, порывался идти в бой, и даже взял в руки меч, но…Тут же вернул его мне под аккомпанемент нашего дружного смеха – уж очень чудно держал он в руках оружие, словно опахало, или диковинный цветок, который вот-вот должен распуститься.       «Да, видимо, это не для меня», - вздохнул он с грустью, глядя на сверкающую молнию меча в руке графа и, наклонившись к моему уху, тихо добавил:       «Берегите монсеньора, Вольдемар. Смотрите за ним в оба».       «Ну, об этом вы могли бы мне и не напоминать», - молча, взглядом ответил ему я.       - Куда вы смотрите, Александр? – я осторожно тронул плечо друга.       - Бабочка, - не поднимая глаз, тихо ответил он.       - Что?! – от изумления я буквально потерял дар речи: через пять минут бой, а он нашел время любоваться бабочками!..       - Знаете, Горуа, - великий магистр вскинул на меня грустные глаза, черные звезды на хрустальном небосклоне лица под черными арками бровей. – Перед тем, как пролить кровь, свою или чужую – не имеет значения, хочется зацепиться глазами за что-нибудь прекрасное.       - Ну, тогда я буду смотреть на вас, - пошутил я. – Хотя муки совести по поводу пролитой крови меня как-то не преследуют.       …Войска противника вырисовывались прямой четкой линией в двухстах шагах от нас – на солнце сияли мечи и латы, а кресты на плащах казались золотыми звездами. Впереди во главе войска я увидел герцога Лотарингского на черной арабской лошади – его неподвижная темная фигура напоминала чеканку на розовом утреннем небе. Рядом на лошади в доспехах гарцевал отец Дрие – протянув руку, он указывал принцу в нашу сторону и, чуть наклонившись в седле, о чем-то оживленно ему говорил.       Ванды нигде не было видно.       В лагере противника заиграли сигнал к атаке.       - Монсеньор? – Виктор д*Обиньи выжидающе повернулся к графу.       Одним легким летящим движением вскочив на лошадь, граф Монсегюр выехал на несколько шагов вперед перед войском.       - Господа рыцари! Друзья! – голос его звучал негромко, но с той чарующей мелодичностью, которая вместе с ударами сердца отзывалась в груди каждого воина. – Сегодня перед нами серьезный и безжалостный противник. Нет, не король Филипп, не папа, и даже не инквизиция, а те силы, которые желают руками короля и именем церкви погубить наш мир, лишить нас нашего будущего. Я этого не хочу, да и вы все, я уверен, этого не хотите. А потому сегодня и сейчас вы будете сражаться не за графа Монсегюр и не за тайну ордена тамплиеров, а за наше будущее, за Моцарта, Эйнштейна и Шекспира. За то, чтобы небо над нашими головами никогда не стало алым, а вы и ваши потомки ходили по земле, принадлежащей людям, а не ангелам. Вперед, господа, в бой! За Шекспира!..       - Вперед! Ура! За Шекспира! – тут же подхватили тысячи голосов.       - За Шекспира! - словно вихрь пробежал по полю, срывая синие головки васильков и бросая их к такому же синему с розовыми утренними дорожками небу.       - Ну, за Шекспира, так за Шекспира, - почесывая затылок, задумчиво пробормотал д*Обиньи и тут же с любопытством ткнул меня в бок:       - А что это за хрен такой, этот самый Шекспир?..       Схватка была долгой, жестокой и кровопролитной.       Первыми в атаку пошли арабы и скифы; поддерживаемые стрелами лучников, они вторглись в центр войска противника, смяли его и отбросили назад вражеских рыцарей, однако тут подоспели войска папских легатов, и схватка началась с новой силой.       В бой вступили тамплиеры во главе с монсеньором.       Я был рядом с ним, когда наша конница безжалостно, со всего маху врезалась в центр папского войска, оттеснила и опрокинула его. Началась самая настоящая резня: мечи, пики, стрелы, копья, кинжалы – разили направо и налево людей и животных. Я опомниться не успел, как монсеньор, пожалев свою лошадь, быстро спешился и, легонько хлопнув ее по крупу, отправил восвояси, подальше от бойни.       - Что вы делаете?! – отчаянно воскликнул я.       Но было поздно. Граф Монсегюр, сжимая в обеих руках по мечу, стремительно, словно выпущенный из пращи камень, ворвался в центр сражающихся. Вокруг него моментально образовался вихрь из рук, тел, доспехов, кровавых брызг, воплей раненых и стонов умирающих.       Я тоже спрыгнул с лошади и оказался рядом с ним.       - Не отходите от меня далеко, Горуа! – не оборачиваясь, крикнул он.       Но я и не думал никуда отходить. И пусть из меня никудышный телохранитель, я буду рядом с ним до последнего моего вздоха, до последнего удара моего сердца.       Меч в моих руках резал, рубил, колол, разил, и чужая плоть послушно поддавалась под моими руками, и противник отступал.       Где-то почти рядом мелькнул д*Обиньи верхом на лошади. В руке его сверкнуло копье, и в то же мгновение один из моих противников, здоровенный скандинав, пытающийся обойти меня сзади, упал замертво.       - Спасибо! – крикнул я.       - Не за что, - буркнул тот, озабоченно ища глазами монсеньора.       Однако тот не нуждался в его помощи. Нуждается ли в помощи буря, смерч, вихрь, ураган? Да-да, именно смерч бушевал сейчас на поле боя, и в центре этого смерча был юный воин, юный бог – язычески прекрасный, убийственно прекрасный, безжалостно прекрасный. Бог – не в терниях, но с мечом, и где-то там, в глубине, в бесконечной константе своей души, о которой он, возможно, и сам не догадывался – бесконечно милосердный, выше всего на земле ценящий человеческие жизни, которые он в эти минуты сам и отнимал.       Я пробился к нему, шагая по трупам и через трупы.       Он быстро взглянул на меня из-под меча.       - Целы?..       Я кивнул, хотя рана была – куда-то в предплечье. Пустяковая рана, меч просто скользнул и рассек кожу, но кровь хлестала фонтаном.       Великий магистр нахмурился и шагнул ко мне – так, что я оказался с ним в центре живого круга, спина к спине.       - Держитесь, mon chere, скоро все закончится! – крикнул он, рассекая ударами горячий, пропитанный кровью и потом воздух.       И действительно – буквально через несколько минут бой был закончен. Противник, сотнями теряя убитых и раненых, отступил за лес. Этот бой был выигран нами.       Я опустил меч, тяжело привалившись спиной к горячей спине монсеньора; только сейчас я понял, что силы мои на исходе, я безумно устал, рана моя болит, и я истекаю кровью. На несколько минут мы замерли, словно впитывая в себя взаимную энергию и жар наших тел. Затем граф Монсегюр повернулся ко мне и, бросив один из мечей, подхватил меня левой рукой за талию.       - Только не вздумайте терять сознание – сейчас мы отсюда выберемся!       Его плащ был забрызган кровью, сам он с головы до ног был залит кровью – лицо, волосы, руки – все сплошь было алым.       - Вы ранены? – испугался я.       На секунду он вздрогнул и задумался, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям.       - Нет. Кажется, нет. Не знаю. Да это и не важно. Пойдемте отсюда.       Переступая через человеческие тела и мертвых лошадей, мы пошли через поле боя.       - Монсеньор! – нас догнал Виктор д*Обиньи – голова его была разбита, а левую щеку пересекала большая резаная рана от удара мечом. – Они отступили! Это победа, монсеньор!..       - Пиррова победа, капитан, - грустно улыбнулся великий магистр, но, увидев расстроенное лицо капитана, быстро добавил:       - Вы и ваши люди великолепно сражались, я горжусь вами. А сейчас займитесь убитыми и ранеными. Всех, кто не дышит, похороните. А тех, кто подает хотя бы малейшие признаки жизни, перенесите в лагерь – ими займутся маги и я. Да и сами вы (он скользнул глазами по кровоточащей ране капитана) зайдите ко мне в шатер.       - Слушаюсь, монсеньор! – до ушей просиял капитан; видно было, что он согласен на какую угодно рану, хоть на 10 ран, только бы лишний раз почувствовать на себе прикосновение сказочной руки монсеньора.       Кстати, что касается руки…       - Что это? – я заметил, как между его белоснежных пальцев змеятся темные струйки крови.       Граф Монсегюр поднял правую руку и перевернул ее ладонью вверх. От неожиданности я тихо вскрикнул. Его прекрасная ладонь сразу в нескольких местах была буквально вспорота лезвием меча.       - Ах, да! – он усмехнулся, с едва заметным изумлением глядя на ладонь, как ребенок, впервые увидевший отраженную в море луну. – По привычке схватился руками за острие меча и даже не заметил. А теперь…       - Что – теперь? – забыв о собственной ране, я с беспокойством схватил его руку, как собака, которая принюхивается и приглядывается к своим кутятам, боясь, что их вот-вот унесут из-под ее носа и утопят.       Он несколько раз сжал и разжал руку, осторожно пошевелил пальцами. На мгновение его взгляд сделался отрешенным и слегка мечтательным.       - Я чувствую, - сказал он, улыбаясь тепло и умиротворенно, словно лежа на солнечной лужайке в траве среди маков. – Я чувствую боль.       - Тоже мне еще нашли радость! – возмутился я. – Немедленно уберите это со своей ладони, иначе я никуда не пойду, с места не двинусь. Вот прямо тут на лугу лягу и истеку кровью.       - Хорошо, - покорно согласился великий магистр. – Это не займет много времени.       Он поднес окровавленную ладонь к своим губам и, тихонько шепнув что-то вроде «ридо радо», подул на рану.       Результат не заставил себя ждать долго: прямо у меня на глазах рана стала бледнеть, тускнеть и через мгновение полностью растворилась в лунном свечении его кожи, шелковистая белизна которой давно сделалась притчей во языцех у всех обитателей замка.       - Ну что, вы довольны? – улыбнулся он. – А теперь ваша очередь.       И он потянулся к моей ране.       - А, может, лучше пойдем в шатер?       Словно опомнившись, он торопливо огляделся – мы по-прежнему стояли на поле боя между трупов, раненых и умирающих.       - Да-да, конечно. Виктор, когда закончите, зайдите ко мне! - крикнул он капитану, который энергично командовал транспортировкой раненых в лагерь.       Оставшиеся в живых бойцы приветствовали нас радостными криками и отсалютовали великому магистру окровавленными мечами.       Очутившись в шатре, граф в мгновение ока сорвал с меня плащ и камзол и, буквально разорвав на мне рубашку, принялся торопливо и аккуратно, едва касаясь кончиками своих лучей-пальцев моей рассеченной кожи, исследовать мое плечо.       - Рана не опасная, но вы потеряли много крови, - сказал он. – Вам необходимо отдохнуть и выспаться.       - Ага, сейчас! – возмущенно фыркнул я - эти его слова совершенно не совпадали с моими планами на эту ночь.       - Помолчите, Горуа. Вы мне мешаете.       Он наклонился. Секунда – и сиреневый ветерок его шепота скользнул по моей коже. Кровь перестала идти, боль утихла, кожа разгладилась, рана исчезла.       - Черт возьми, - только и сумел выговорить я.       - Теперь ложитесь и отдыхайте.       Он встал и, даже не умывшись и не сняв с себя пропитанную кровью одежду, пошел к выходу.       - Куда это вы? – обомлел я.       - К раненым. Помогу Домиану и женщинам.       - Да они и без вас справятся. На то они и маги.       - Земные маги, mon chere. Хоть и сильные. Их энергия имеет начало и имеет конец.       - А ваша?       Он пожал плечами.       - Наверное, тоже. А, может, и нет. Имеет ли начало и конец Вселенная? А вечность?.. А любовь? Без меня им не справиться, Горуа - раненых слишком много, а некоторые в таком состоянии, что воскресить их способно только чудо (он задумчиво посмотрел на сияющую белизну своих рук). Эти люди поверили мне, и пошли за мной, Горуа, и я не могу оставить их умирать. Отдыхайте. Думаю, что к вечеру я вернусь.       Не оглядываясь, он быстро вышел прочь. Я хотел было пойти за ним, даже приподнялся, но… Тело мое было таким тяжелым, а постель такой мягкой. Я и вправду устал за этот день, а потому мне нужно было набраться сил, чтобы завтра идти в бой и, если нужно будет, с достоинством умереть.       Я послушно смежил веки и тут же провалился в сон.       …Меня разбудил плеск воды. Я открыл глаза, не понимая, что со мной, где я нахожусь и сколько времени.       Был вечер, солнце отбрасывало розовые тени сквозь ткань шатра на обнаженное тело монсеньора, который, стоя ко мне спиной, лил на себя воду из серебряного таза. Он вернулся и наконец-то нашел время смыть с себя кровь после боя.       Я смотрел на него долго и жадно, во все глаза, не дыша и не мигая – я словно впитывал в себя волшебное сияние его сказочной красоты, неторопливо-стремительную мелодию его движений, мокрый шорох его волос вместе со звоном воды о металл. Сквозь лунное свечение его кожи отчетливо проступал стальной рельеф мышц, каждая из которых звенела, словно натянутая струна, и каждая из которых способна была выдержать натиск целой армии.       - Подайте мне полотенце, - не оборачиваясь, тихо бросил он.       - Откуда вы знаете, что я не сплю?       Он тихонько хмыкнул и, я почувствовал, улыбнулся.       - Если бы на мне была одежда, я бы сказал, что ваши глаза меня раздевают, но, поскольку одежды нет, я скажу иначе: ваши глаза проникают в кровь и под кожу. Я жду полотенце.       На негнущихся ногах я подошел к нему и протянул то, что он просил. Более всего на свете я жаждал сейчас прикоснуться к нему, но он, легко и быстро увернувшись, обмотал бедра полотенцем и только тогда повернулся ко мне.       - Отдохнули, Горуа? Как вы себя чувствуете?       - Спал, как младенец, - улыбнулся я.       - Достаньте мне чистую одежду из сундука, - он присел на кушетку и налил себе полный бокал красного вина. – Хотите? – он кивнул на второй бокал.       - Не откажусь. Как раненые?       Рука великого магистра дрогнула, и вино плеснуло на колени – словно алая роза увяла и осыпалась в его руках. Только тут, внимательно вглядевшись в его лицо, я заметил залегшие у его висков и вокруг глаз темные тени.       - Что-то случилось? – встревожился я. – О чем вы думаете?       Он нахмурился и медленно закрыл лицо руками.       - Сотни раненых, mon chere. Сотни истерзанных, истекающих кровью людей. Я помог им, я поставил их на ноги. Я спас их сегодня для того, чтобы завтра убить.       - В смысле? – не понял я.       Он посмотрел на меня, тени под его удивительными глазами сделались еще темнее, словно черные раковины с черными жемчужинами на дне.       - Они все погибнут, mon chere. Следующий бой станет для них последним.       Я опустился на пол у его ног и крепко обхватил руками его колени.       - Тогда какой смысл было тратить силы и спасать их? – невольно сорвалось с моих губ.       Граф Монсегюр слегка вздрогнул, складочка между его бровями сделалась глубже.       - Смысл есть во всем, Горуа – как в таинственном скольжении планет по небосклону, так и в стремительном полете бабочки-однодневки, как в рождественских песнопениях под сводами храма, так и в пении стрижа или птички-полевки. Нужно только этот смысл оценить и почувствовать.       - Вы устали? – я ласково коснулся черноты под его глазами.       Он мрачно усмехнулся.       - Нет. Какая усталость может быть у ангела? А вот маги наши буквально валятся с ног – Мадлен лишилась чувств, Зингарелла едва добралась до постели. Домиан пытался шутить, но я хорошо видел, как дрожат у него руки (великий магистр на мгновение умолк и закрыл глаза). Войны – это ужасно и отвратительно, mon chere. Это неизлечимая болезнь, которой больно и вечно будет болеть человечество.       - А в будущем? – осторожно поинтересовался я. – Может быть, в будущем войны будут цивилизованнее и менее кровопролитны?       Смех моего друга горькой каплей яда растекся в розовом вечернем воздухе.       - Не надейтесь, mon chere. Чем выше человечество будет подниматься в своем развитии, тем ужаснее и кровопролитнее будут войны. Людям мало будет убивать друг друга просто руками, они изобретут столь совершенные орудия для убийства, что… Все самые мало-мальски ценные открытия в науке они ухитряться пустить для создания орудий и способов убийства себе подобных.       Он встряхнул мокрыми волосами и снова рассмеялся.       - Я вот сейчас думаю: а прав ли я, сопротивляясь воле Всемогущих? Может быть, мир, который они хотят создать на этой Земле и вправду будет лучше – мир без войны и насилия?       - Но, - я взял его лицо в свои руки и робко посмотрел в грустные звезды его глаз, - но тогда… А как же Шекспир? Ведь его тоже не будет.       - Да, именно Шекспир, - великий магистр задумчиво погрузил пальцы в мои волосы. – И Леонардо, и Петрарка… И полеты в космос, и тоннель под Ла-Маншем, и раскосые чертики в глазах Вивьен Ли… Наверное, это стоит Хиросимы. А, если даже и не стоит, то все равно, это – НАШЕ. Даже Хиросима, Даже Чернобыль. Что ж, нам с этим жить и бороться, бороться и жить – такова наша судьба, судьба человечества.       Он ласково уперся лбом в мой лоб, и его волосы шелковыми волнами скользнули мне на плечи. Воспользовавшись моментом, я осторожно потянул край полотенца, прикрывающего его бедра. Однако он моментально перехватил мою руку. -       Не здесь, mon chere. Не здесь и не сейчас. Мы на виду – кто угодно может войти сюда, а что видел один – о том знает тысяча. Не нужно лишний раз тревожить воображение моих солдат, они и так мечтают обо мне, как о манне небесной. Знаете, что они пели вчера под мандолину неподалеку от моего шатра? Так, чтобы я наверняка услышал?.. Что-то вроде:       Граф прекрасный Монсегюр,       Вы опасней, чем Амур.       Только слово, только взгляд –       В сердце стрелы полетят.       - А что? – рассмеялся я. – Очень даже неплохо. Грубовато, но откровенно. А, главное, в точку.       Сзади раздалось звяканье оружия, и штора, закрывающая двери шатра, резко взметнулась вверх.       - Разрешите, монсеньор? – в дверной проем просунулась озабоченная физиономия д*Обиньи. – Ох, ради бога, простите!..       Увидев почти обнаженного графа, он обомлел и, по всей видимости, лишился дара речи. Его бледное лицо без малейшего намека на рану или шрам (видимо, монсеньор все-таки успел постараться!) пошло багровыми пятнами, а руки потянулись к горлу, словно ему моментально и навсегда перекрыли воздух.       - Вас не учили стучаться, капитан?       Граф вскочил на ноги; секунда – и он оказался полностью одетым, я даже растерялся от такой скорости.       На капитана жалко было смотреть.       - Простите, монсеньор, - не зная, уйти ему или остаться, и вообще – куда девать глаза, он бестолково топтался на месте. – Я не знал, что вы…заняты.       - Ладно, проехали, - граф обреченно махнул рукой и почти вплотную шагнул ко мне.       - Сейчас выйдете из шатра, Горуа, и пойдете направо, прямо через лес, - коснулся моей щеки теплый ветерок его почти неуловимого шепота. – Минут через 10-15 выйдете к реке, за ней – большая поляна под ивами и дикими яблонями. Ждите меня там. Ну, так, что там у нас с лошадьми, д*Обиньи?..       И он с невозмутимым видом вновь повернулся к капитану.       Пока капитан с воодушевлением, но, по-прежнему пряча глаза, докладывал, сколько лошадей осталось и где взять новых лошадей для завтрашнего боя, я потихоньку выскользнул из шатра.       Тропинку между деревьями я нашел быстро – она начиналась прямо за лагерем. Не оглядываясь и почти не глядя по сторонам, я быстрее гончей рванул к заветной поляне. Сердце мое радостно и учащенно билось: свидание вечером в лесу неподалеку от лагеря нашего противника – это, черт возьми, и в самом деле романтично!.. В чем-чем, а в романтичности моему г-ну отказать было нельзя – он обожал обставлять нашу любовь красиво, с той изысканной простотой, которая била не в глаза, а в сердце.       Я уже повернул было к реке, когда за кустами услыхал голоса. Я насторожился и, придерживая рукой меч, нырнул за деревья.       Это были вражеские солдаты – пятеро рыцарей, по-видимому, совершали мародерский рейд по соседним деревенькам и теперь возвращались в свой лагерь.       Я не стал ввязываться в бой (все равно завтра мы встретимся на поле сражения), у меня на сегодняшний вечер были другие планы, а потому я спрятался за толстым стволом раскидистой ивы и прислушался.       Голоса слышались отчетливо и совсем близко. Ну, о чем, вернее, о ком, могли, спрашивается, рассуждать вражеские солдаты поздним вечером в лесу?..       Разумеется, о моем господине.       - А я говорю, что видел его так же близко, как тебя сейчас! – громко доказывал здоровенный детина с бритой головой и огромным воспаленным шрамом через все лицо. – Я пару раз едва увернулся от его меча.       - Скажи лучше: так на него засмотрелся, что едва увернулся от его меча! – громко заржал второй, невысокий, коренастый с внешностью азиата (все они грызли семечки и орехи и смачно сплевывали на землю кожуру). – Этот магистр и вправду дьявол какой-то!.. А уж красив, собака, даже глазам больно.       Думаешь совсем не о сражении, а черт знает, о чем!..       - Говорят, что наш герцог втрескался в него по самое «не горюй!», - задумчиво заметил третий, совсем молодой парень примерно моего возраста. – Оруженосец его рассказывал: вчера, после встречи с великим магистром его высочество вернулся сам не свой – ворвался в шатер, как будто за ним черти гнались, схватил меч, бац – и отхватил себе мизинец на левой руке! Так его разобрало, беднягу…       - Ничего себе! – вся компания, как по команде на минуту перестала жевать.       - То-то я заметил сегодня – на руке у герцога черная перчатка, - внезапно посерьезнев, сказал бритый со шрамом. – Вот уже опасный дьявол этот Монсегюр – хуже, чем ведьмино зелье. Я так после боя – ну, прямо сам не свой. Что не делаю, куда не смотрю, а перед глазами – он! И голова пустая, как церковь после набега нехристей, и только одна мысль, одно желание… Прям наваждение какое-то. Я слыхал, что есть такие, чьи чары сильны, как в отношении женщин, так и в отношении мужчин. Их называют ангелами и еще как-то…Забыл.       На несколько минут все умолкли – что-то грустно-умиротворенное внезапно промелькнуло в их грубых лицах; они смотрели куда-то за деревья, в сторону нашего лагеря, смотрели с собачьей тоской, с растерянностью и слабым проблеском надежды. А – вдруг?.. На свете ведь иногда случаются чудеса.       - Ну, ничего, - подчеркнуто бодро вдруг заявил наглый рыжий молодец с веснушками на щеках. – Завтра будет бой. Ночью подойдут резервные войска, и мы этих тамплиеров порубил, как капусту вместе с их знаменитым магом. Исчезнет красавец-колдун, вместе с ним пропадут и его чары.       - Так тебе и дадут его убить! – снова похабно загоготал азиат и с аппетитом принялся за орехи. – У нашего герцога жесткий приказ – взять колдуна живьем в любом случае и при любом раскладе.       Молодой солдат растерянно заморгал.       - И что же это значит?       Остальные, переглянувшись, тоже рассмеялись, подчеркнуто громко, небрежно и грубо.       - А это значит, что не мы одни пали жертвами чар г-на магистра. Кое-кто повыше нас тоже им чрезвычайно интересуется. Ладно, двигаем в лагерь, а то влетит за долгое отсутствие. Не хотелось бы перед боем отведать розги.       Все так же переговариваясь и балагуря, они скрылись за деревьями.       Я задумчиво проводил их глазами. Вот так-так! Значит, его высочество так боялся поддаться чарам моего господина, что даже отрубил себе палец! Я невольно вспомнил себя – как я сунул руку в пылающий камин. Боль заглушает желание. Правда, только на время.       Через несколько минут я очутился у реки, над которой бесшумно и умиротворенно нависло огромное огненно оранжевое солнце.       Не долго думая, я сбросил одежду и плюхнулся в воду.       Река была прохладной и ласковой, словно жемчужное ожерелье в руках грустной Мадонны. Она смывала кровь, пот, тревогу и усталость, придавая телу ощущение какой- то непонятной, почти что первозданной чистоты.       Я лег на спину и закрыл глаза, а, когда снова их открыл, солнце уже почти что совсем скрылось за горизонтом. Оказывается, я ухитрился задремать. С беспокойством оглядываясь, я поплыл к берегу.       Он уже меня ожидал.