Ангелы бездны

      Граф Монсегюр меня уже ожидал.       Он сидел на камне у самой воды, черном гладком камне, издали похожем на крыло какой-то гигантской птицы… Сидел в своей любимой позе, обхватив ноги руками и упершись подбородком в колени. Легкий вечерний ветер перебирал его волосы невидимыми пальцами, а заходящее солнца бросало розовые тени на лунный хрусталь его лица.       Увидев, что я наблюдаю за ним, он улыбнулся, но не сдвинулся с места.       - Прыгайте ко мне! – я подплыл к камню и протянул руку. – Вода – прелесть. Хотите, достану для вас самую большую ракушку?       - Нет, Горуа, лучше вы идите ко мне.       Он поймал мою руку и легко, одним рывком, словно соломинку, выдернул меня из воды, усадив напротив себя на камень. Вода стекала по моим волосам, по моему лицу, ногам и груди, но мне не было холодно – меня согревал его взгляд, странно нежный, бесконечно нежный. Казалось, эта самая нежность трепетала, как ласточка, на его ресницах, плавала в черной чаше его зрачков – лилась, тянулась, струилась, словно живая вода, словно вечно юная сказка о бессмертии.       - Почему вы так странно смотрите? – подвинувшись ближе к нему, тихо спросил я. – Так, словно…       - Словно? – почти беззвучно подхватили его губы.       - Ну, не знаю. Словно пытаетесь запомнить, что ли…       - Глупости! – он вздрогнул и встряхнул волосами. – Просто любуюсь вами. Вы уже совсем мужчина, Горуа. Вон даже пушок на щеках появился. Это восхитительно.       Я усмехнулся и выразительно потрогал подбородок.       - Спасибо вам. Вы меня создали. Вы сделали из меня мужчину.       - В каком смысле? – лукаво прищурился он.       - Во всех. Я – ваше творение, Александр.       - Ну что ж, - что-то непередаваемое мелькнуло в его бриллиантовых глазах, - оказывается, из меня бы получился неплохой создатель. Может, и вправду на все плюнуть и попробовать себя в роли бога?       Мы рассмеялись: я – легко и заразительно, он – негромко, с едва заметной горечью.       - Герцог Лотарингский отрубил себе палец. Вы знаете?       - Да. У него левая рука в перчатке. С его стороны это глупо было делать накануне боя. Впрочем, в сражении это ему не помешало. Вы помните свое обещание, mon chere?       - Какое обещание?       Честно признаться, глядя на него, я забывал не только о каких-то там обещаниях, а обо всем на свете: я глупел и тупел, я видел только его глаза, я видел, как шевелятся его губы, но мало вникал в то, что он говорит.       - Вы обещали не отходить от меня ни на шаг, - терпеливо, словно глупому ребенку, повторил он. – И, если вдруг будете ранены, немедленно дайте знать мне.       - Ну да! – усмехнулся я. – А вы что же, попросите ваших противников подождать, все бросите и станете исцелять мою рану?..       Он слегка нахмурился и посмотрел на почти полностью утонувшее в реке розовое солнце.       - Это мое дело, Горуа. Пойдемте, - он быстро соскочил с камня и пошел куда-то через лужайку между дикими яблонями.       Я спрыгнул вниз и бросился за ним.       - Куда мы идем?       - Сейчас увидите.       Мой друг осторожно приподнял ветви дикой ивы, и я ахнул.       Поляна перед моими глазами была усеяна, усыпана ночными фиалками. Их запах – вязкий, дурманящий, тягучий, словно желе, стоял в воздухе. Смешиваясь с ароматом сиреневых волос и губ моего друга, он пленял, он бил в голову, как молодое красное вино.       - Венок плести умеете? – обернувшись ко мне, неожиданно спросил граф.       Я, признаться, был слегка обескуражен.       - Конечно, нет! Я же не девчонка.       - А я, представьте, умею, пропустив мое замечание мимо ушей, - улыбнулся великий магистр. – Мари когда-то научила меня.       Я и опомниться не успел, как его прекрасные пальцы, двигаясь стремительно и в то же время с особенной, свойственной лишь ему одному чеканной неторопливостью, сплели, связали, сотворили венок – точно такой, как я видел когда-то в детстве на картинке в сказке про эльфов.       - Это вам, - он осторожно, словно примеряя венец Предвечного, надел венок мне на голову. – А это мне.       Мгновение – и в его руках появился второй венок – такой же чудесный, как и первый.       - Некоторые цветы живут всего лишь один день, mon chere. Что такое один день? Да, то же самое, что в масштабах вечности значит человеческая жизнь. Вы спросите, чем же тогда мы, люди отличаемся от цветов?.. Опять же – в масштабах вечности, ничем. И, может быть, именно сейчас, в эти самые минуты чья-то прекрасная и неумолимая рука собирает наши жизни в соцветия и плетет свой венок по законам своего абсолюта – чудесный, безжалостный и неповторимый… Венок, который через мгновение вечности превратится в пепел.       - Неужели и вправду – в пепел? – с опаской трогая пальцем душистые лепестки, спросил я.       Мой друг тихонько рассмеялся, глядя в темнеющее вечернее небо с последними багряными проблесками.       - Пепел – не конец жизни, mon chere. Знаете легенду о птице Феникс?.. У этой жизни нет ни начала, ни конца, есть только одна бесконечная память – жемчужная нить, каждая из жемчужин которой когда-нибудь в каком-нибудь переплетении, каком-нибудь узелке вечности обязательно повторится. Тысяча лет промелькнет, как один день: вы не успеете отряхнуть с ног росу, как я вновь буду обнимать вас.       - И я буду знать о том, что вы – это вы, а я – это я?       Он опять рассмеялся и надел себе на голову венок: цветы и трава с тихим шуршанием сплелись с его волосами – он словно бы только что вышел из сказки.       - Ну, если вы вдруг забудете, я вам напомню, - сказал он и после небольшой паузы добавил тихо и серьезно:       - Я вас везде найду, mon chere, я узнаю вас в любом обличье. Ну, а вы… В ваших жилах – моя кровь, рано или поздно – через века, в другой стране, на другом континенте, в ином теле – она все равно заговорит, и вы вспомните меня. Ведь вы принадлежите мне. А я - вам. Иначе и быть не может.       Я протянул руку и осторожно коснулся отчаянно дурманящих фиалок в его волосах. В полумраке, окутавшем поляну, его кожа светилась, словно лунная дорога в бесконечность.       - Прекрасный мой, - дрожащими от нежности губами прошептал я. – Не думайте о завтрашней битве, не вспоминайте о том, что будет через тысячу лет. Думайте обо мне, о нас, об этой удивительной ночи. Как вы там недавно говорили? «Наша любовь – одна в целом мире, единственная и неповторимая»?       - Да, mon chere, да, - он порывисто и крепко прижал меня к груди так, что мой пульс влился и слился с его пульсом. – Я – ваш, Горуа. Сегодня и всегда, до конца, полностью, без остатка.       И уже через мгновение фиалковые грезы сомкнулись над нашими головами, и мы оторвались от земли. Мы летели куда-то по лунной радуге, словно сумасшедшие ночные облака, и мы безудержно и бездумно, забыв о времени и вечности, любили друг друга под дикими яблонями в дурманящем аромате возрождающихся и умирающих цветов.       Это была самая сумасшедшая и самая прекрасная ночь из всех бесчисленных сумасшедших и прекрасных ночей, которые мы провели вместе с ним. Он был в моих руках то бесплотным королем ночных эльфов, то Гераклом, совершающим свой 13-й подвиг, то льющейся через край самозабвенной и беспредельной, словно ночной океан, страстью. Наши руки, наши губы не знали усталости. Мы то плакали, то смеялись, то грезили, то дурачились… Я упивался его слезами: сладко-горький привкус дикого винограда щекотал небо. Я срывал с его губ искорки смеха, словно желтые нарциссы, я впитывал глазами таинственную негу его черных бриллиантов-зрачков, таких родных и таких далеких!..       А Рассвет наступал, Рассвет приближался – медленно и неотвратимо, словно розовый всадник из Апокалипсиса.       Небо начало светать, и звезды одна за другой гасли на бледном челе небосклона. В это время особо сильно и особо нежно пахли фиалки, но все заглушала сирень.       Я лежал, уткнувшись лицом в его волосы, а он, обнимая, задумчиво гладил меня по голове.       - Я хочу вам сказать, Горуа. Никогда не говорил раньше, боялся, что вы зазнаетесь, а сейчас скажу. У вас чудесные стихи. Что бы не случилось, не бросайте писать, и когда-нибудь… Но это не важно. Сейчас пока что это не важно.       Он поцеловал меня в глаза и, с трудом разомкнув отчаянную цепь моих объятий, принялся одеваться. А я любовался им, не в силах оторвать взгляда от завораживающе неторопливого танца его рук.       - Сейчас вы не похожи ни на ветер, ни на океан. Ни вообще на стихию. Вы – сказка, Прекрасный!..       Он согласно кивнул, с сожалением оставив на земле свой увядший венок.       - Да, вы правы: я – сказка. Сказка, которую придумал этот мир для своего спасения. Когда-нибудь через века один человек скажет бессмертную фразу: «Красота спасет мир». Ах, как было бы хорошо, если бы он хотя бы на тысячную долю оказался прав!..       Сзади зашуршала трава, и затрещал кустарник: поскуливая, повизгивая, подгавкивая от счастья, на плечи великому магистру прыгнула Флер.       - Вот несчастье мое! – граф Монсегюр растерянно рассмеялся, уворачиваясь от настойчивых и мокрых поцелуев своей любимицы. – Откуда ты взялась, девочка? Я же запер тебя вместе с лошадьми… Не иначе разнесла в щепки конюшню! Что же мне с тобой делать?       Собака несколько раз счастливо ткнулась мне в колени и снова принялась скакать вокруг графа.       - Боитесь, что она рванется за вами на поле боя? – спросил я.       - Я не боюсь. Я знаю. Она, бедняжка, последует за мной в огонь и в воду. А я не хочу, чтобы ее подстрелили, как зайца. Прости, милая, но мне придется…       Он быстро опустился на колени, поймал собаку за шею и, глядя ей в глаза, тихо шепнул что-то вроде: «Синь, Флер. Синь, мун, сан».       В то же мгновение могучее тело собаки обмякло в руках графа, словно сдувшийся шарик. Она глубоко и сладко зевнула, нежно, из последних сил провела своим ласковым розовым языком по хрустальной руке великого магистра и вытянулась под деревом, смешно подобрав под себя задние лапы, словно спящий подросток.       Мы вернулись в лагерь.       …Солнце еще не взошло, а наши войска и войска герцога Лотарингского вновь стояли лицом к лицу и друг против друга, словно перед иконой Божьей Матери.       Сражение началось. В бой вступила конница. Помня данное графу обещание, я старался держаться в поле его зрения и обращать внимание не на черные искры в его волосах, а на своих противников.       В какой-то момент мне это даже удалось. Я был полностью захвачен боем, когда неподалеку от меня заметил сражающегося Дрие: бывший аббат, сидя верхом на обезумевшей от вида крови лошади, махал мечом направо и налево, рубя противника с такой сила и ненавистью, что, казалось, вокруг него вьется смертельный ураган.       У меня заклокотало в груди и потемнело в глазах – вот он, мой враг, которого я ненавижу так сильно, как не ненавидел еще никого и никогда в этой жизни, и который, без всякого сомнения, так же крепко и преданно ненавидит меня!..       Стиснув в руке меч и сжав зубы, я стал пробиваться к нему – что бы ни случилось, я убью этого мерзавца. Я отомщу за его циничную и расчетливую низость, за все те мерзкие вещи, которые он делал с моим другом!       Дрие, конечно же, заметил меня. Он усмехнулся, но, вместо того, чтобы пойти мне навстречу, он с удвоенным усилием переключился на других противников и в какой-то момент стал от меня отдаляться.       Я был удивлен. Убегает он, что ли?.. Неужели он меня боится? Впрочем, скорее всего, он считает ниже своего достоинства сражаться с каким-то мальчишкой-выскочкой, простым оруженосцем.       «Ну, ничего, - подумал я. – Я смогу его разубедить».       Я пришпорил лошадь и со всей дури понесся к нему прямо в центр сражающихся. Без сомнения, я бы его быстро догнал, но мне ежеминутно приходилось отражать удары других вражеских рыцарей, которые сползались на меня, как тараканы.       Через несколько минут, уложив очередного противника и получив возможность оглядеться, я вдруг понял, что не только потерял из виду Дрие, но и оказался довольно далеко от своих. За стеной воинов, за мечущимися лошадьми, за мечами и копьями я уже не видел белоснежного плаща графа Монсегюр. Я почувствовал тревогу, но тут же усилием воли ее отогнал.       «Ничего, не маленький, справлюсь! – решил я. – Не могу же я весь бой прятаться за плащ моего друга. Это недостойно воина и вообще - мужчины!» Я опомнился лишь тогда, когда увидел, что оказался полностью на территории врага, заключенный в плотное кольцо рыцарей противника. От неожиданности я опустил меч. То же самое сделали и воины вокруг меня: они опустили мечи и копья, продолжая держать меня в кольце – они не собирались, по-видимому, меня убивать. Но и отпускать меня они так просто тоже не собирались.       Потеряв терпение и злясь на себя за собственную глупость, я уже хотел было разрубить эту загадку взмахом меча, когда воины неожиданно расступились, и я оказался лицом к лицу с г-ном Дрие.       - Здравствуйте, Горуа, - бывший священник подъехал ко мне вплотную, и его стальные глаза запустили свои иглы-лезвия в мои глаза. – Кажется, вы желали меня видеть? Тогда почему же я не вижу радости в вашем лице?.. Или же всю свою радость и все свои силы вы растратили во время ночных забав с монсеньором?.. О да, на него приходится тратить силы – ведь даже в любви вампир остается вампиром. Или для вас он сделал исключение?       Вся кровь бросилась мне в лицо. Дрожащими от ярости руками я сдернул перчатку и швырнул ее под копыта лошади аббата.       - Вы – негодяй и мерзавец, Дрие. Более подлого и жестокого человека я еще не встречал в своей жизни: ведь только самый что ни на есть распоследний мерзавец получает удовольствие от того, что топчет и попирает ногами то, что ему дороже всего, и того, кого до безумия любит. Я, Вольдемар Горуа, дворянин из Прованса, оруженосец его светлости монсеньора Монсегюр, вызываю вас на поединок. И да свершится правосудие божие!..       Дрие побледнел, но улыбнулся.       - Я убью тебя с радостью, щенок.       Через мгновение наши мечи скрестились. А еще через секунду я увидел неподалеку в толпе синие глаза герцога Лотарингского – они сверкнули золотым льдом и погасли, как у зверя, приготовившегося к прыжку. Но мне некогда было думать о принце, я был занят Дрие. Отчаяние и ненависть придали мне просто-таки нечеловеческие силы – я серьезно теснил Дрие, однако и он не оставался в долгу.       Внезапно рядом раздался восторженно-почтительный шепот, и толпа расступилась. Краем глаз я заметил графа Монсегюр: сидя верхом на лошади и перекинув через руку свой белоснежно-алый плащ, он внимательно наблюдал за нами.       «Смотреть не на монсеньора, смотреть на Дрие!» - тут же приказал я себе и снова переключился на аббата.       - Горуа! – неожиданно раздался сзади голос герцога. – Повернитесь, Горуа, чтобы мне не пришлось стрелять вам в спину.       Отбив очередной выпад аббата, я с изумлением обернулся и…       Дальнейшее произошло мгновенно: словно время, разбив песочные часы, хлынуло, сметая все на своем пути, подхватило и смыло нас своей беспощадной волной.       Герцог Лотарингский смотрел мне в глаза, спокойно и решительно целясь мне в грудь из арбалета.       - Прощайте, Горуа, - сказал он. – У меня нет ненависти к вам, но будет лучше, если вы исчезнете. Ангел останется ангелом, если его человеческое сердце навсегда умрет для любви.       Он спустил тетиву. Я видел, я своими глазами видел сверкающий наконечник стрелы, вздрогнувший, как вздрагивает душа, попадая в колодец безвременья. Могло ли что-нибудь ее остановить?.. Только ветер!..       Восхитительно безумный, стремительный, легкий и сильный ветер взмыл между нами, своим горячим и отчаянным порывом вплетаясь во временную ткань, разрывая эту ткань к чертовой матери, давая пощечину Судьбе и сам принимая из рук Судьбы смертельный удар.       Ветер по имени граф Монсегюр, великий магистр ордена тамплиеров.       Так не двигаются люди – с такой скоростью и такой легкостью передвигаются только ангелы. В сотые доли секунды он оказался между нами – между мной и движением воздуха перед арбалетом его высочества.       Я не успел закричать, не успел ни о чем подумать. Я не успел ничего понять, как щеки мои обожгли гранатовые брызги взорвавшегося над головой восходящего солнца. Это была кровь ангела – горячая, живая, волшебная. Это была кровь моего друга – стрела герцога со всего маху пробила ему грудь.       В одно мгновение небо под ногами сделалось багровым.       И погасло солнце.       И наступила тишина…       Мир исчез, раскололся, рассыпался, распался – стрела герцога Лотарингского уничтожила его.       «Вот он, значит, какой, конец света», - понял я, подхватывая на руки догорающую звезду. Шелковые волны волос, словно траурное знамя, взметнулись над горизонтом.       - Нет, Прекрасный! Вы не можете, ведь вы же обещали мне!.. Ведь ангелы не умирают!..       - Ангелы не умирают! – кричал я, глядя куда-то в окровавленное зеркало мертвого неба.       Но, оказалось, это кричал не я, а герцог.       Я видел и слышал не ясно, а, словно сквозь пелену розового тумана. Я видел, как плакал Дрие. Плакал тяжело и хрипло и тряс принца за плечи.       - Чертов королевский ублюдок! – кричал он. – Ты же обещал, ты же клялся, что ОН останется жив!.. Что нужно просто убрать мальчишку, как связующее звено с этим миром, и судьба человечества станет ЕМУ безразлична!.. Ты же говорил, что ни один волос не упадет с ЕГО головы – просто ЕГО сердце навсегда закроется для любви, и ОН вернется к избранным. А вместо этого…вместо этого ты убил ЕГО!..       Сквозь толпу протиснулся Домиан и опустился рядом со мной на колени. -       Вольдемар, позвольте… Позвольте мне посмотреть – может быть, можно что-то сделать, спасти его.       Он разорвал на груди графа тонкую шелковую рубашку, которая прямо на глазах меняла свой цвет – с белоснежного на алый.       Я застонал и до крови вцепился ногтями в руку Домиана.       Стрела вонзилась в грудь графа с левой стороны, пробив печать ангела. Края звезды обуглились и почернели, словно крылья опаленной молнией сказочной птицы.       - Это конец, - сказал Домиан, закрывая глаза; по щекам его текли слезы. – Это конец, Вольдемар. Ему никто не в силах помочь.       - Нет!!! – оттолкнув мага, я наклонился над графом. – Прекрасный мой, я здесь, я рядом, не покидайте меня, услышьте меня – умоляю, заклинаю вас!..       И он услышал. Изумительный шелк его ресниц с гранатовыми зернышками кровавого пота вздрогнул. Мгновение – и гаснущие звезды его прекрасных глаз распахнулись совсем рядом с моими глазами.       - Горуа, - его голос прошелестел, словно скошенная трава, оплакивающая вчерашнее утро. – Простите меня, mon chere. Я обманул вас.       Его рука медленно, с усилием, словно скользя по невидимому зеркалу, коснулась моего лица.       - Бедный мой, бедный… Я не хотел причинить вам такую боль – я знаю, что это невыносимо. Но я так же знаю, что вы сильный, вы сможете…       - Александр, вы – моя жизнь.       Его пальцы, оставляя красные побеги на моих щеках, скользнули на мои губы.       - Послушайте меня, mon chere. Не перебивайте, мне осталось каких-то несколько минут. Вы уйдете отсюда. И вы, и Домиан, и Виктор, и обе женщины – уйдете далеко на север, в Британию. Замок Монсегюр будет сожжен и уничтожен. Не жалейте – свою миссию он исполнил. А нашу тайну, наше сокровище, наше чудо любви и кровь ангела вы унесете с собой. Да-да, Горуа, в ваших жилах течет моя кровь, не забывайте об этом. Божественная кровь звездных странников. Домиан, Виктор, Мадлен, Зингарелла. Отныне вы – ХРАНИТЕЛИ. Более вы не принадлежите себе. Ваш долг, ваша миссия, ваше предназначение – охранять, передавая из поколения в поколение кровь ангела, до тех пор, пока…       - До тех пор, пока? – совершенно белыми губами повторил Домиан.       - Пока ангел не вернется, Бог не воскреснет, а две реки не сольются воедино. Так было сказано в древнем пророчестве, которое мать Эрика видела когда-то на стене храма.       - Так она все знала?! – я с ужасом смотрел на его бледнеющее с каждым мгновением лицо. – И вы знали, что все будет именно так?.. Поэтому вы и плакали сегодня ночью?.. Господи, Александр…       Рука великого магистра, утратив свою стальную несокрушимость, слабо ответила на мое пожатие.       - На Востоке есть такая поговорка: «Побеждает тот, кто в силах отказаться от своей победы». Так было нужно, mon chere. Иногда для того, чтобы остаться, нужно вовремя уйти, а для того, чтобы победить, нужно просто отойти в сторону. Этот мир состоит из парадоксов, Горуа: его не нужно переделывать, его нужно принимать таким, каков он есть. Кровь ангела будет жить в ваших жилах, а через 300 с лишним лет вспыхнет за тысячи лье отсюда в другой стране под именем Шекспира.       - Боже мой, - слова, словно битое стекло застряли у меня в горле, я корчился от боли. – Вот, значит, почему, вы бесконечно твердили об этом самом чертовом Шекспире!.. Вот почему он вам…       - Да, mon chere, да, вот почему он мне настолько дорог. Будет Шекспир, и Моцарт, и Петр Великий, и Вольтер… Кровь ангела, влившаяся в людской океан, будет периодически выбрасывать на берег жемчужины. И так, до тех пор, пока время не сделает полный оборот. Тогда ангел вернется, и бог вновь сойдет на землю.       Голос его звучал все глуше и слабее – он стал задыхаться.       Окружающая нас толпа вздрогнула: многие, не стесняясь, плакали. Многие, опустившись на колени, молились.       Дрие, уткнувшись лицом в окровавленный плащ магистра, лежал на земле – сказка, длившаяся 10 лет, закончилась, как бы мучительна и как бы прекрасна она не была.       - Александр, - медленно, пошатываясь, словно пьяный, герцог Лотарингский наклонился над великим магистром, со страхом и какой-то дикой, почти нечеловеческой надеждой ловя взглядом исчезающую прелесть его улыбки. – Почему, Прекрасный?.. Зачем вы это сделали?..       Улыбка монсеньора стала розовой – на губах показалась кровь.       - Отсрочка, - почти беззвучно прошептал он. – Тысяча лет для ангелов – безделица, а для людей – вечность. Пути господни неисповедимы, а будущее многолико, словно камзол великого фокусника со множеством карманов. Кто знает: может быть, за тысячу лет человечество настолько изменится, что у господ, пришедших со звезд, навсегда отпадет желание вмешиваться в его историю. Ну, а пока что…пока…       - Запятая? – улыбнулся сквозь слезы Домиан.       -Да, маг. Нужно просто поставить запятую, раз уж Правила Создания Новой Жизни отрицают точку. Поцелуйте меня, Горуа – я хочу унести на губах вашу любовь.       Его глаза остановились на мне, и пусть их свет медленно и неотвратимо гас, любовь, заключенная в них, великая тайна любви не могла ни исчезнуть, ни умереть.       Я прижался к его губам – со всей нежностью и со всей страстью, на которые был способен. Его губы вздрогнули, отвечая мне, а потом вдруг замерли…       Он стал моим дыханием.       …Когда я очнулся, солнце было уже высоко.       Мы стояли на берегу реки. Граф Монсегюр лежал на дне ладьи, покрытой изумрудно-алым шелком. Домиан, Зингарелла, Мадлен, Виктор д*Обиньи, которого Домиан с трудом отыскал среди раненых, стояли рядом.       Чуть поодаль, на вершине холма стояла Ванда: высоко воздев над головой руки, словно желая обнять поднимающийся над головой огненный шар солнца, она что-то шептала на незнакомом убийственно-певучем языке, напоминающем песню океанских волн, поглощающих выстроенный на берегу чудесный град.       - Верто оли, морто оли, имрэ умен камэн. Если ангел улетает, то он улетает на рассвете – он отдает новому дню свою кровь и позволяет времени катить вперед свои волны.       Рядом, уткнувшись мне в колени мохнатой мордой, тихонько плакала Флер – она наконец-то нашла своего обожаемого хозяина, но она опоздала. Мы все опоздали – нужно было убить солнце прежде, чем оно появится над горизонтом. Может быть, тогда вы бы вновь сказали мне «доброе утро», мой ангел!..       За спиной Ванды с пустыми глазами и серыми лицами стояли Стефан Дрие и герцог Лотарингский. Близнецы-братья, Смерть и Разлука. Им теперь нечего было делить и не за что сражаться. Восходящее солнце украло у них добычу так же, как отняло у меня любовь.       А у подножия холма, закрыв лицо огромными ручищами-жерновами, беззвучно трясся от слез Ярославович. Ирасема и Муххамед-Али погибли в последнем бою. Ванда сделала знак – Виктор и Домиан спустили ладью на воду.       - Нет! – безжизненно шевельнулись мои губы. – Пожалуйста, нет. Отдайте мне его, или положите меня вместе с ним.       Я рванулся вперед. Чья-то рука, большая и грубая, крепкая и добрая, тут же легла мне на плечо, удержав на месте.       Я поднял глаза – рядом стояла мать Эрика.       - С новым днем нет смысла бороться, юноша, - вполголоса, с легкой хрипотцой сказала она. – Новый день можно только принять, как принимаешь собственное рождение.       Домиан припал лицом к ногам великого магистра, а уже через мгновение решительно и сильно оттолкнул ладью от берега.       - Куда? – беззвучно уронил я. – Куда вы его?       Ванда спустилась с холма и остановилась рядом с нами.       - Ангелов не придают земле, юноша. Ангелы улетают прямо на небо.       Один взмах ее прекрасной руки – и ладья посреди реки вспыхнула, как факел. Алые языки пламени взметнулись до небес, оставляя на солнце свои кровавые росчерки.       Я дико закричал, я рванулся туда, но мать Эрика, крепко прижав к своему плечу мою голову, удержала меня на месте.       - Взгляни, юноша! – с какой-то странной, тихой и светлой, как летний вечер, улыбкой, она кивнула на небо. – Посмотри туда, милый.       Пламя, полыхающее на реке, внезапно вздрогнуло и изменило свой цвет – из алого оно вдруг сделалось пронзительно-белым, почти хрустальным, как…как ладони моего друга!.. Да-да, два языка пламени, две прекрасные белые руки раскрылись, подобно орхидее, по направлению к небу, и прямо из этих ладоней выпорхнула птица.       Вскрикнув, мы все упали на колени.       Птица была белоснежной, и только кончики ее перьев были алыми. Она улетала к небу, унося на своих крыльях языки пламени – она летела навстречу восходящему солнцу.       - Прощайте, мой ангел, - прикоснувшись к губам и к сердцу, я поднял вверх левую руку, как любил это делать ОН, провожая меня. – Я буду ждать вас в следующей жизни. Осталось ведь совсем немного – какая-то несчастная тысяча лет…       Мать Эрика задумчиво переглянулась с Вандой: в глазах обеих женщин догорали отблески костра.       - Эта битва только началась, мальчик, - тихо сказала колдунья. – Наша битва. Я не думаю, что за тысячу лет кровь ангела сможет в корне изменить мир, хотя… На свете всякое бывает. Правда, милая?       Она потрепала по загривку беспомощно льнущую к моим ногам собаку. Та глянула на нас своими заплаканными, словно черный вереск, глазами, и потрусила по белому речному песку к самой воде.       Оставляя на песке следы босых ног, я пошел следом.       Над рекой сияла заря и одуряющее пахло сиренью…       ЭПИЛОГ       ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ДОМИАНА       …Я, Домиан Милосердный, настоятель монастыря Ордена Хранителей Живого Бога, свидетельствую: поздним летом, августа 12.. года войска тамплиеров под предводительством графа Монсегюр, встретившись в бою с объединенными силами крестоносцев герцога Лотарингского и папскими легатами, потерпели полное поражение и были разгромлены ранним утром до восхода солнца на берегу Моны.       Замок Монсегюр был сожжен до основания, крепость сравняли с землей.       Почти никто не уцелел в этой битве – ни со стороны тамплиеров, ни со стороны лотарингцев. Сам же граф Монсегюр, прозванный одними Прекрасным, а другими – Инкубом, погиб во время сражения.       Я был этому свидетелем. Вот как это случилось.       Люди герцога Лотарингского заманили в ловушку г-на Горуа, друга и возлюбленного великого магистра. Бывший аббат по имени Стефан Дрие спровоцировал юношу на поединок. Оба противника были достаточно сильны и в достаточной мере ненавидели друг друга, у обоих были шансы на победу. Однако наши враги играли не по правилам – это был не бой, а предумышленное убийство.       В момент, когда все были увлечены сражением, герцог Андре метнул из арбалета стрелу в г-на Горуа (скорее всего, этот маневр был заранее обговорен с Дрие). Однако стрела нашла не ту цель, которая была ей предназначена. Неожиданно появившийся граф Монсегюр бросился между сражающимися и принял стрелу принца в свою грудь.       После этого бой прекратился. И мы, и наши противники были слишком растеряны (а, точнее сказать, убиты!) для того, чтобы уразуметь весь зловещий смысл происшедшего. Вид поверженного бога сводил с ума даже самых сильных: ведь, не смотря на всевозможные слухи и чары инкуба, граф Монсегюр вызывал горячую симпатию, как среди сторонников тамплиеров, так и среди лотарингцев.       Все бестолково толпились и предавались отчаянию.       Я с трудом протиснулся сквозь толпу. Не буду говорить о том, что я чувствовал в эти минуты, но то, что я увидел…       Господи, дай мне силы дописать эти строки!..       Граф Монсегюр, истекая кровью, лежал на коленях у г-на Горуа, а тот, словно обезумев, раскачивался из стороны в сторону, шепча что-то вроде:       «Прекрасный, пожалуйста, не уходите… Вы же обещали…»       Рядом рыдал Дрие. Я никогда не мог себе представить этого человека плачущим. Но, оказывается, даже звери умеют плакать.       Принц Лотарингский более походил на помешанного, он хотел покончить с собой, однако мадам Петраш вырвала у него меч.       «Умели любить на Земле, умейте любить и за ее пределами», - сказала она.       Граф Монсегюр на короткое время пришел в сознание. Он очень страдал от боли, даже прошептал что-то вроде: «А это, оказывается, больно, Ванда. Я никогда не думал, что умирать настолько больно». Но еще сильнее он страдал из-за близкой разлуки со своим возлюбленным. Он смотрел на рыдающего юношу так, что у всех переворачивалось сердце. А потом улыбнулся и хрипло прошептал (кровь на губах мешала ему говорить, он то и дело кашлял и задыхался):       - Не плачьте, Горуа. Через тысячу лет вы снова будете в моих объятиях. Во Вселенной время летит незаметно.       Затем он подозвал меня, д*Обиньи, Мадлен и Зингареллу.       - Моя кровь останется на Земле – вот ее носитель (он с трудом кивнул на потерявшего от горя голову юношу). Она, словно волшебная волна, то и дело будет набегать на землю, оставляя среди вас, людей, гениев, в чьих руках будущее этого мира. Отныне и вовеки вы ее хранители, до тех пор, пока…       - До тех пор, пока? – с надеждой прошептал я.       - До тех пор, пока ангел не вернется. Так сказано в пророчестве. Правда, Эрика? – ласково кивнул он неизвестно откуда появившейся колдунье.       Та грустно покачала головой.       - Не волнуйся, мальчик. Уходи спокойно. Я присмотрю за ними.       Граф Монсегюр посмотрел на юношу угасающим взглядом.       - Поцелуйте меня, Горуа. Пусть ваша любовь будет последнее, что я почувствую, возвращаясь к дому, которого нет. Ибо мой дом здесь, Горуа, в вашем сердце.       Их губы соединились, словно две реки.       Когда же юноша, наконец, отстранился, граф Монсегюр… Монсеньор уже покинул эту Землю.       Мы придали его тело огню посреди реки подобно тому, как древние викинги придавали огню своих погибших воинов. Огню, из которого родились когда-то боги, и из которого появилась эта планета. Огню, который есть начало и конец всему.       Юноша хотел было броситься в пламя, но его удержала мать Эрика.       - Ты должен делать то, что велел ОН. Ты – хранитель. В твоих жилах – кровь ангела. Ты – единственный ее носитель среди людей. ОН отдал тебе свое дыхание. ОН отдал тебе свою любовь – для того, чтобы когда-нибудь вернуться.       - Когда же? – размазывая по лицу кровь и слезы, спросил юноша.       - Завтра. Или через тысячу лет – не имеет значения. Ты будешь ждать, как когда-то Земля ожидала своего сотворения. Это твоя судьба. Над рекой раздался звук – низкий, щемящий, пронзительный, подобный звуку оборванной звездной струны.       Из центра пылающей ладьи, словно из раскрытой ладони, к небесам взметнулась изумительной красоты птица, похожая на огненного лебедя. Птица, несущая на своих крыльях языки пламени. Сделав круг над нашими головами, она полетела на восток, в сторону полыхающего, словно жертвенный факел в руках шамана, золотому утреннему солнцу.       - Улетел, - прошептал юноша, прижимая к губам перстень с рубином.       - Улетел, - повторила Ванда; ее волосы стали белыми.       …Я, Домиан Милосердный, настоятель монастыря Ордена Хранителей Живого Бога, свидетельствую.       Вольдемар Горуа умер у меня на руках спустя 7 лет от ран, полученных во время боя с сарацинами. Я не стал его исцелять – это мой грех. Он был мне благодарен.       Мы похоронили его на монастырском кладбище под кустом сирени. Он был хорошим воином и прекрасным человеком. Он познал великую любовь и великую утрату. Он заслужил покой.       А через 300 с лишним лет в Британии родился Шекспир. Мы отдали ему перстень и золотой гребень, которые Горуа всегда носил при себе.       Теперь мы всегда будем рядом. Ведь мы – ХРАНИТЕЛИ.