Звёздные скитальцы

Оикава устало потер глаза, в которых уже рябило от цифр и расчетов. Он даже не стал смотреть на часы, прекрасно понимая, что опять засиделся до того времени суток, когда «поздно» уже перетекает в «рано». Одинокая чашка с остывшим кофе укоризненно смотрела на него своим мутно-коричневым взглядом. На обожженном языке все еще чувствовалась неприятная горечь. Ночная тоска рвала его изнутри, но Оикава только обессиленно повел затекшими плечами. Гадкий привкус растворимого кофе в четыре часа утра – это было исчерпывающим описанием жизни Оикавы. Он откинулся на спинку старого офисного кресла, задумчиво обведя глазами помещение, в котором находился уже почти сутки. Тесная темная комнатка, освещенная одной лишь чахлой лампой, время от времени начинающей мигать, могла вместить в себя только стол и самого Оикаву, чуть не скрючившегося в рогалик. На столе высились бумажные Гималаи, готовые в любой момент лавиной обрушиться на неосторожного путника. Именно в них крылся секрет удивительной грациозности и ловкости Оикавы, которому каждый день приходилось строить мосты и прокладывать тропы через дебри исписанных аккуратным почерком листов. Эту комнату, бывшую когда-то подсобкой, Оикава с боем выбил у директора обсерватории. Он неделями поджидал его у двери кабинета, с ходу кидаясь в битву. Бомбами летели улыбки, стрелами с неба сыпались льстивые слова, тяжелой поступью шли на врага разумные доводы и убеждения. В конце концов, когда Оикава уже израсходовал почти все свои запасы обаяния и потерял остатки терпения, директор дрогнул и капитулировал. Самая пыльная каморка в здании стала кабинетом молодого исследователя, недавно закончившего с отличием университет в Токио. Но Тоору не жаловался, каждую ночь у него был свободный доступ ко всему оборудованию обсерватории, и он мог вдоволь заниматься своими расчетами, спрятавшись от всего мира. Иногда он сам не понимал, как вдруг оказался прикованным к столу, покрытому мыслями и цифрами, тогда как его ждало сверкающее неоном будущее в Токио. Он мог бы остаться там и каждый день, немного повздыхав для виду над какой-нибудь статьей, отправляться в веселое путешествие по ночному городу, маняще мигающему разноцветными огнями. Через несколько лет Оикава бы непременно занял какую-нибудь должность при кафедре астрономии и, наверно, даже надумал бы жениться. А там все по древнему сценарию – щербатая карьерная лестница, дети, тяжесть в желудке, седые волосы и холодная могильная плита, на которой, быть может, напишут трогательную эпитафию. Оикава давно не жил мечтами о космических странствиях и новых планетах, так чего ему еще можно было желать? Но его никогда не покидало чувство какой-то неправильности. Как будто вся его жизнь была не более чем дешевой подделкой чего-то другого. Как будто он должен был быть в другом месте, в другом времени, под другими звездами, с другими людьми. Поэтому Оикава без особых сожалений отказался от кипящей столичной жизни, решив всецело посвятить себя исследованиям. С улыбкой оборвав все многочисленные связи с университетскими друзьями, он сменил номер телефона, одним чудным вечером собрал вещи и уехал из Токио обратно в Мияги, где пустовал родительский дом. Правда, чуда не случилось. Земля не сошла со своей орбиты, солнце не взорвалось, и жизнь Оикавы Тоору не наполнилась смыслом. Ничуть. Стрелка часов предательски ползла к цифре пять, а он все еще разрывался между необходимостью закончить уравнение и желанием сжечь все на ритуальном огне, хлопая в ладоши и громко смеясь. Оикава бесконечно устал жить, будучи съедаемым пустотой, болезненно зиявшей внутри. Каждое утро он просыпался, чувствуя, как в груди глухо перекатываются, ударяясь об стенку его полого сердца, одиночество и тоска. И хоть каждую ночь он ощущал, как едва-едва трепыхалась острокрылая надежда, спрятавшаяся где-то очень глубоко внутри, все оставалось по-прежнему. Отогнав от себя унылые мысли, Тоору снова сосредоточился на своих расчетах. В отличие от ночи, у уравнений не было конца. Возможно, где-то в глубине холодного космоса, на какой-нибудь другой планете, есть место, в котором он мог бы быть счастливым. Место, где его сердце наконец обрело бы настоящий дом. * Где-то на другом конце города, усталый человек чихнул в чашку с кофе. * Иваизуми злобно вытирал лицо салфеткой, словно надеясь вместе с кофе стереть с себя всю кожу. Его жизнь наехала на айсберг аки Титаник и теперь громко тонула. На работе аврал, дома разъяренная девушка, а на лице горячий кофе. Что могло быть лучше? Только то, что он сидел в круглосуточной богом забытой забегаловке с клетчатыми скатертями в половину пятого утра. Мика, девушка, с которой он встречался уже, как оказалось, три года, взъелась на него за то, что он забыл об их годовщине. Она кричала минут десять, обвиняя его в черствости и безразличии. Иваизуми даже не стал ничего возражать на этот счет, потому что, да, он действительно забыл. И да – ему действительно все равно. Начнем с того, что он никогда особо ее не любил. Просто на ее щеках появлялись смешные ямочки, когда она улыбалась, а еще она неплохо готовила. Иваизуми даже мог бы жениться на ней. Правда, после того, как он молча ушел из дома, не дослушав ее уничижительную речь до конца, Хаджиме немного сомневался в том, что она примет его предложение. Вытянув из кармана телефон, Иваизуми начал бездумно листать список контактов. Сначала его даже посетила мысль о том, чтобы позвонить Мацукаве и позвать того на чашечку крепкого виски. Но он вовремя вспомнил, что в такой проклятый богом час нормальные люди еще спят и видят не совсем нормальные сны. Поэтому он ограничился тем, что отправил Мике сообщение, в котором искренне извинился и предложил сходить куда-нибудь в качестве примирения. Иваизуми знал, что девушка прочтет его сообщение только после того, как перестанет злиться, так что ему оставалось только ждать. Сонная официантка протирала столы, время от времени недовольно поглядывая на Иваизуми, елозящего салфеткой по пятнам кофе на скатерти. Но тот был слишком поглощен своим занятием, чтобы обратить на нее внимание. Иваизуми смотрел в окно, разглядывая кусочек пустынной улицы, серой в предрассветном сумраке. Редкие прохожие шли подозрительно неровными шагами в сторону метро, вот из-за угла показался мрачного вида уборщик, будто готовый забрать с собой не только мешки с мусором, но чью-то жизнь заодно. Как правило, люди особо не отличаются добротой в пять утра. Наверняка лицо самого Иваизуми не светилось добродушием и всепоглощающим человеколюбием. Ему следовало бы побриться и принять душ. Хорошенько выспаться. И выпить. Много выпить. А потом уехать на море и жить припеваючи в какой-нибудь хижине подальше от всего этого дерьма, в которое смешались ингредиенты нормальной жизни. Да, у него было все. Работа с приличным заработком, свой дом, девушка и даже почти полностью выкупленная машина. Но вот только глянцевого счастья, так навязчиво пропагандируемого телевидением, не было. Нет, Хаджиме был совершенно не похож на светящегося радостью мужчину с идиллического рекламного проспекта, который одной рукой обнимал улыбающуюся женщину, а вторую держал на блестящем капоте автомобиля. Вместо этого он хмуро вел кашляющую машину по узким улицам города, краем уха слушая болтовню чем-то опять недовольной Мики. Может быть, он просто не был рожден для счастья. В конце концов, из тех ледяных кубиков, что он нашел в течение своей короткой жизни, он мог бы запросто выложить слово «идиллия». Заодно и «выплату по кредитам», но это уже было просто мелочью. Но его никогда не покидало чувство какой-то неправильности. Как будто вся его жизнь была не более чем дешевой подделкой чего-то другого. Как будто он должен был быть в другом месте, в другом времени, под другими звездами, с другими людьми. Иваизуми бросил взгляд на мигнувший экран телефона. Мика уже сменила гнев на милость и великодушно простила его, поинтересовавшись, куда он хотел ее сводить. За окном уже приветливо светило солнце, улицы постепенно оживали, даже лицо уборщика, казалось, подобрело. Иваизуми вдруг стало душно. Ему не хотелось выходить на улицу, не хотелось чувствовать, как по шее струится пот, как от жары спирает горло. Хаджиме побарабанил пальцами по столу, прислушиваясь к своим ощущениям. Ему вдруг отчаянно захотелось улететь куда-нибудь подальше от этого мира. Куда-нибудь туда, где холодно и пусто. Где его жизнь, полная пустых мещанских ценностей, оставит его в покое. Иваизуми быстро набрал новое сообщение, допил оставшееся кофе и, переборов себя, вышел из забегаловки. «Как насчет экскурсии в обсерваторию?» Быть может, где-то в этой вселенной была звезда, которая светила специально для него. Звезда, которая вывела бы его из этого темного лабиринта неверных решений и неправильных слов. * Человек, запершийся в темной комнате, громко икнул, подпрыгнув на стуле. * Оикава от неожиданности даже выронил ручку. На минуту он весь напрягся, сосредоточившись на своих таинственных внутренних процессах. Только икоты ему не хватало! Но ничего не произошло. Тоору задумчиво потер кончик носа. Кажется, среди европейцев бытовала странная примета, дескать, икота начиналась у людей тогда, когда кто-то очень сильно по ним скучал. Да, действительно, по Оикаве Тоору всегда было кому тосковать. Он даже не сомневался в том, что научный руководитель продал бы душу или хотя бы почку самому дьяволу только для того, чтобы вновь увидеть Оикаву. Желательно вздернутым на собственных научных изысканиях. С горестным вздохом, достойным самой лучшей голливудской драмы, Оикава вернулся к работе. Через пару часов, когда писать уже не было ни сил, ни толку, он, наконец, отлепил глаза от танцующих в пьяном угаре цифр. Оикава потянулся, чувствуя, как расправились уставшие от неподвижности мышцы, как по спине острыми коготками прошлась дрожь нетерпения. Его тело было готово в любую секунду сорваться с места и ринуться в жизнь – разбежаться и взлететь в самое небо. Оикава часто ощущал, как внутри него глухо кипела энергия, застоявшаяся и густая, словно давно уже ждавшая своего часа. Иногда в ладонях начинало щипать и покалывать, и Тоору казалось, что он мог бы держать в своих руках весь мир. Но чувство исчезало так же быстро, как и возникало. Как следы на песке, слизываемые жадным языком океанских волн. Оикава никогда всерьез не занимался спортом, хотя и ходил года два в волейбольный клуб, еще будучи в начальной школе. Но игра с самого начала не особо его впечатлила, а потом он и вовсе потерял всякий интерес, просто перестав ходить на занятия. Правда, это не мешало ему исправно посещать каждый матч школьной команды. Оикава неизменно стоял на трибуне и его чуть хриплый ободрительный крик сливался с криками остальных болельщиков, сплетавшихся в одну долгую тысячеголосую песню. Их еще не окрепшие голоса взлетали к самому потолку, птицами кружась вокруг игроков в сине-белой форме. «Вперед, вперед, Сейджо!» И Тоору всегда становилось тоскливо. Оикава посмотрел на часы. Девять утра. Самое время взять перерыв. Зевая, он поднялся со стула и, захватив со стола чашку с уже затвердевшим от тоски кофе, вышел в коридор. Но стоило ему только высунуться наружу, как в лицо тут же негодующе ударил поток холодного воздуха, будто пытающийся затолкать Оикаву обратно в комнату. По коридору, насвистывая под нос какую-то резвую мелодию, гулял сквозняк. Оикава зябко поежился, привыкший к затхлой теплоте своей каморки. Тонкая футболка не спасала от неприятной липкой прохлады, плода запретной любви кондиционеров и открытых окон. Мысленно порицая нерадивых работников обсерватории и стуча зубами в такт своим шагам, Тоору поплелся в сторону служебной душевой. А затем ему стоило бы заглянуть в общую комнату. Если он не ошибался, там его уже ждал приготовленный какой-нибудь из сотрудниц завтрак. Затворничество никоим образом не отразилась на легендарном лице Оикавы Тоору. Даже после бессонной ночи, проведенной возле телескопа, даже в рубашке, покрытой пятнами кофе, словно звездами, даже с мешками под глазами цвета самых темных глубин космоса, Оикава оставался неотразимым. Одной его улыбки могло хватить, чтобы сбить с привычной орбиты любую девушку. С силой, с которой он притягивал к себе посетительниц всех возрастов и мировоззрений, могла сравниться разве что гравитация. Вокруг него крутились удивительно разные девушки и женщины, высокие и низкие, с длинными волосами и короткими стрижками, с хитрыми глазами и смущенными улыбками – Оикава чувствовал себя центром целой планетарной системы. Даже бесстрастные матроны из персонала обсерватории пали жертвами вредоносных лучей очарования, круглосуточно излучаемых Тоору. Именно поэтому они составили что-то вроде графика, по которому поочередно готовили Оикаве еду. Он даже сам себе завидовал, уплетая за обе щеки еще теплый, почти воздушный рис, щедро политый острым соусом. Обсерватория была больше его домом, нежели рабочим местом. Он брел по пустым серым коридорам, глухо шлепая ногами по полу. Любимые зеленые пижамные штаны, реющие гордыми парусами, совсем не защищали от холода, пробиравшего насквозь. Оикава жалел, что не переоделся перед тем как выйти из комнаты. Но он уже так привык разгуливать по пустой обсерватории, не боясь попасться на глаза посетителям или другим ученым, что пижама стала ему второй кожей. Очень удобной кожей, стоит заметить. Тоору прибавил шагу, в конце концов, он числился в персонале обсерватории и не очень хотел получить выговор за непотребства на рабочем месте. Вот только звезды были не на его стороне. * Иваизуми, успевший только ненадолго забежать в ванную и второпях проглотить стакан йогурта, уверенно рулил все так же обреченно чихающим автомобилем. Мика сидела рядом, наматывая длинный локон темных волос на наманикюренный пальчик. Говорить не хотелось. Как он и ожидал, девушка оказалась не в восторге от идеи с обсерваторией, но все же согласилась, больше в знак перемирия. Вряд ли она так уж горела желанием тратить драгоценный выходной на созерцание пыльных макетов скучных планет. Украдкой глядя на профиль Мики, Иваизуми задавался вопросом, как они вообще оказались в этих отношениях? Сам он в любовь-то не верил, просто стремясь втиснуться в очередную рамку, навязанную семьей и обществом. Но что двигало Микой? Быть может, она вправду его любила? И если да, то неужели вся эта хваленая любовь ограничивалась нервной линией бровей, поджатыми губами и душными объятиями под мокрым от пота одеялом? Если так, то она явно не стоила ни единого слова, когда-либо написанного о ней. Иваизуми не был тем, кто ставил под сомнение каждое слово, каждый жест обращающихся к нему людей. Но и верить бурным, прямо таки вулканическим проявлениям чувств он тоже не спешил. Горячие объятия возлюбленных в аэропорту или горькие слезы девочки, потерявшей любимую куклу – яркие, живые эмоции, мечущиеся от одной крайности к другой, казались Иваизуми постановочными и пластиковыми. Он смотрел в себя, заглядывал в самые темные уголки собственной души, но не мог найти ничего, что могло бы хотя бы с натяжкой сойти за страсть. В детстве Хаджиме, сам не зная, почему, пару лет посвятил волейболу. Ему даже довелось сыграть в паре настоящих матчей. Но даже чувство победы не принесло ему радости. Он до сих пор помнил, как потеряно озирался, стоя посреди площадки. Вокруг него другие игроки смеялись и плакали, обнимали друг друга за плечи и вскидывали вверх ликующие кулаки. А Иваизуми чувствовал, как с его языка вот-вот готово было сорваться чье-то имя, звонкое и чистое, как раскат грома над зеленой долиной. Но он молчал. Молчал и искал кого-то глазами в толпе, искал кого-то, с кем мог бы разделить целый мир, вдруг оказавшийся в его еще маленьких ладонях. Словно отсутствующая деталь тщательно сложенной мозаики, гнетущее чувство неполноценности никак не оставляло его на волейбольной площадке. Иваизуми не изгибал губы в победной улыбке, когда мяч, ударенный его рукой приносил команде очко, он не кусал губы от досады, когда не мог справиться с особо трудной подачей. Тогда ему впервые показалось, что все вокруг него кружатся в каком-то чудном спектакле, полном преувеличенных, гротескных, словно воспалившихся эмоций. И только ему забыли дать роль, оставив молча наблюдать за происходящим. Как он мог верить в то, что чувствовали другие люди, когда ничего не чувствовал сам? Дорога вела их прочь из города, темной змеей извиваясь в сторону белеющей вдалеке обсерватории. Иваизуми крепко сжимал в руках руль, будто он был якорем, удерживающим его во время бури. Еще вчера ему казалось, что его жизнь в полном порядке, а теперь он сомневался в том, жил ли вообще когда-нибудь по-настоящему. А Мика все так же безразлично наматывала волосы на пальцы, скучающим взглядом обводя рисовые поля вокруг. Обсерватория оказалась куда больше, чем они себе представляли. Несмотря на брошюрку с планом, которую им торжественно вручила немного вымученно улыбающаяся женщина у входа, уже на пятую минуту они поняли, что сбились с пути. Под раздраженное сопение Мики, Иваизуми плутал по коридорам мимо одинаковых дверей тоскливого серого цвета. Что-то подсказывало ему, что они давно свернули с маршрута, предназначенного для обычных посетителей. Самым удручающим было то, что навстречу им пока не попалось ни одного человека, как будто весь персонал вдруг пропал без вести. Да что персонал, словно весь мир вымер, оставив его наедине с шипящей Микой, тусклыми стенами и пульсирующей головной болью. Но вот впереди очередной поворот, и Иваизуми уже почти бежит. Он резко заворачивает за угол, ожидая столкнуться лицом к лицу с очередным осточертевшим коридором, но вместо этого влетает во что-то ослепительно громкое, звенящим эхом отразившееся от серых стен, во что-то, принесшее с собой холодный ветер, обещающее невиданной силы шторм, во что-то… Во что-то, носящее дурацкие пижамные штаны. * Кружка, мстительно булькая кофе, вылетела из рук Оикавы, описала короткую дугу и, расплескав все свое содержимое, торжествующе покатилось по полу. Прямо перед глазами оторопевшего Оикавы по белоснежной ткани расплывалось кофейное пятно. А Иваизуми все так же сжимал в руке карту, краем сознания понимая, что где-то рядом должна быть Мика. Нет, время не остановилось, планета не замедлила своего хода, а между не пробежало никакой мистической искры. Они просто стояли друг напротив друга с одинаковыми пятнами кофе на одежде и удивлением на лице. Они просто стояли друг напротив друга в полупустом коридоре, обдуваемые сквозняком. Они просто стояли друг напротив друга, и это было самым важным, самым правильным моментом за всю их жизнь, одну единственную, но разделенную на двоих. - Ой, - виновато улыбнулся Оикава. И Иваизуми захотелось его ударить.