Главное не как, а с кем

Когда они бегут по пустынным коридорам Хогвартса, кажется, что прошедшее сражение эхом отдается от разрушенных стен. Копоть, пыль, развалины, кое-где виднеется кровавый след пережитого, и ничто из этого не дает возможности забыться. Хочется бежать и бежать, не останавливаясь до тех пор, пока все не окажется дурным сном. Всего лишь сном. Битва окончена, они победили, вот только почему в это так плохо верится? Фред Уизли, Ремус Люпин, Нимфадора Тонкс, Колин Криви, Северус Снейп и еще десятки имен людей, чьи бездыханные тела лежат теперь на столах в Большом Зале, оплакиваемые их родными и близкими — пока что эти смерти виднеются чем-то далеким и невозможным. Неужели увидеть все те страшные картины собственными глазами недостаточно для того, чтобы осознать? Неужели с головой окунуться в ужасы битвы недостаточно для того, чтобы поверить? На сердце почему-то становилось абсолютно пусто, когда Гермиона думала о тех кошмарных жертвах, свидетелем которых стала, о тех людях, что переживают сейчас каждый свою трагедию там, в оставшемся за ее спиной просторном, мертвенно тихом помещении, еще совсем недавно наполненном шумом и веселым детским смехом. Может, она разучилась чувствовать? Но достаточно было повернуть голову направо и увидеть такую знакомую рыжую макушку, чтобы понять — нет, не разучилась. Сердце обволокла щемящая, отдающая тоской нежность и отчаянное желание защитить. Захотелось прижать бегущего рядом человека к себе и никогда-никогда больше не отпускать, но Гермиона лишь крепче сжала крепкую мужскую ладонь. Рон обернулся, и на какую-то долю секунды она вздрогнула, увидев абсолютно пустой взгляд таких любимых голубых глаз, глаз цвета летнего, беззаботного неба. Но тут же на его лице мелькнуло узнавание, взгляд смягчился, и Гермиона почувствовала, как ее маленькую ладошку сжали в ответ. Мысль о том, что ему, ставшему свидетелем гибели собственного брата, приходится сейчас чувствовать, невыразимой болью отозвалась где-то глубоко внутри. Но разве могла ее боль хотя бы отдаленно сравниться с его болью? Глаза подозрительно защипало, но Гермиона быстро справилась с собой. У нее не было никакого права на слезы. По крайней мере, не сейчас. Почему-то отчаянно хотелось наверстать все то упущенное, все те моменты, которые чертова война так грубо отобрала у них. Все закончено, теперь у них есть дни, недели, месяцы, годы и годы… Но неужели та нескончаемая борьба, что длилась так невероятно долго, подошла к своему финалу? Почему кажется, что вот, сейчас, через несколько мгновений, стоит сделать еще несколько шагов — и все начнется сначала? Стоит закрыть глаза и все вернется — Волдеморт, Пожиратели смерти, кровь, рушащиеся вокруг стены, страх, боль, ужас и смерть, смерть, смерть… Но в эту самую секунду, пока у них была эта минута передышки, Гермиона не хочет тратить время попусту. Преподаватели, члены Ордена Феникса, простые мальчишки и девчонки, еще вчера сидевшие за партами и конспектирующие уроки — война не щадила никого. Ей было плевать, закаленный ли ты в битвах боец или вчерашний школьник, в следующую секунду умереть мог любой из них. Бессчетное количество раз Гермиона судорожно оглядывалась, чтобы убедиться, что он все еще здесь, что он все еще рядом с ней, что он все еще сражается, что он не предал ее и не оказался среди всех тех людей, что лежат сейчас, пугающе бледные, неподвижные и холодные, на столах Большого Зала. Что было бы с Гермионой, если бы Рон умер? Ответ был прост — она умерла бы вместе с ним. Если бы кто-то другой сказал Гермионе то же самое еще пару лет назад, она бы только недоверчиво хмыкнула и закатила глаза от подобной театральности. Теперь она поняла, но какие же ужасающие жертвы понадобились для того, чтобы это понимание пришло. Вот, гостиная Гриффиндора. Некогда такое теплое, родное место, фактически второй дом, превратилось в невнятную груду развалин и щепок. Неужели Пожиратели добрались даже сюда? Слегка запыхавшаяся Гермиона с тоской оглядела помещение, а затем, заметив, что изрядно пострадавшая, ведущая в спальни для девочек лестница невероятным образом уцелела, мягко потянула Рона в ее сторону. «Даже Пожирателям не под силу пробраться в спальню для девчонок», — хмыкнул Рон, но от его холодного, безразличного тона, в котором не было ни капли былого веселья, глаза Гермионы опять начало подозрительно щипать. Она развернулась к нему и отчаянно, судорожно, словно боясь, что если сейчас не заставит хоть что-то почувствовать, то он ускользнет от нее, застрянет где-то там, в той зияющей пустоте, что сквозила сейчас в некогда таком теплом и живом взгляде, жадно поцеловала. Рон автоматически ответил на ее поцелуй, но потом, словно очнувшись, мягко отстранил. Каким-то удивительным образом он понял, что это был не просто поцелуй. — Гермиона, не нужно, — она пыталась найти в его глазах хоть часть тех ярких, настоящих эмоций, что испытала сейчас сама. Но там появилась лишь боль, удивительно сочетавшаяся с отрешённостью и пустотой. Можно ли сказать, что это лучше, чем абсолютная пустота? — Почему? — почти неслышно прошептала она. — Не нужно меня жалеть, — горько усмехнулся Рон, проведя рукой по волосам. Такой знакомый, и в то же время кажущийся сейчас таким далеким жест. — Что? — не сразу поняла Гермиона, но постепенно осознание пришло. — Ох, Рон, дело не в этом!... — Хочешь сказать, что тебе меня не жалко? Не хочется сейчас прижать к себе и утешить, словно маленького ребенка? Я ведь знаю тебя, Гермиона, слишком хорошо знаю, и не хочу, чтобы ты потом о чем-либо сожалела. Где-то глубоко в груди стало подниматься такое знакомое, родное чувство: ярость, традиционно обращенная к носителю бордового свитера с отчетливо выделяющейся на нем буквой «Р». — Рональд Уизли! — голос становился все тверже, в нем начинали сквозить такие знакомые по школьным временам стальные нотки. — Ты действительно думаешь, что я сейчас здесь, с тобой, только потому, что мне тебя жаль?! Ты думаешь, что я готова отдаться любому, кого мне будет жаль??! Ты чертов болван, если до сих пор не понял, что я люблю тебя и!... — наверное, все те чувства, которым она не давала выхода не только последнюю ночь, но и последние несколько недель, месяцев, а может даже лет, сейчас брали верх, и у Гермионы начиналась откровенная истерика. Вспышка гнева закончилась так же внезапно, как и началась. Когда теплые, родные, знакомые руки вдруг обвили ее, стало так хорошо, словно весь ужас последних нескольких часов трусливо отступал перед сильными объятиями Рона. В чем-то он был прав, Гермиона действительно судорожно хотела ему помочь, как-то поддержать, вырвать из той пучины отчаяния, в которую Рон планомерно проваливался. Но уж точно не из чувства жалости. Гермиона любила его, всегда любила и всегда будет любить, такого нескладного, глупого, смешливого, умного, смелого, доброго, с этими дурацкими веснушками, самыми красивыми на свете веснушками. Она любила его, когда встречалась с Виктором Крамом. Она любила его, когда он встречался с Лавандой. Она любила его, когда он бросился прочь из палатки. Она любила его, когда называла «огромной задницей»... Любила, любила, любила, но всегда отчаянно боялась дать выход этой любви, иррационально страшась понять, что лишь она любит так сильно. Гермиона эгоистично хотела, что бы он вернулся к ней, ее Рон, настоящий, живой, неподдельный человек, с которым она сама всегда чувствовала себя такой живой и настоящей. И только сейчас, когда он прижимал ее к своей груди, вдруг поняла, какой глупой была. Поняла, что, пока отчаянно пыталась помочь ему, сама так позорно нуждалась в его помощи. Плевать, какое это имеет значение, если сейчас так хорошо? Гермиона больше не будет наивной девочкой, отчаянно краснеющей под испытующим взглядом Рона и страшащейся того, что может произойти. Глупо после всего, что они пережили, бояться быть отвергнутой. Бояться того, чего в глубине души так отчаянно желаешь. — И я люблю тебя, — прошептал ей на ушко Рон, и Гермиона почувствовала, как сердце в груди начало отбивать чечетку. На лице появилась совершенно глупая, неуместная, дурацкая улыбка. Она несмело подняла голову, взглянула в его глаза и почувствовала, как куда-то уплывает. В них все еще была и пустота, и боль, но все это сейчас затмили нежность и любовь, появившиеся, как только Рон посмотрел в ее глаза. — Рон, мы столько времени потеряли сначала потому, что я была такой глупой, потом из-за этой войны, и я не хочу больше тратить ни секунды… — Гермиона, — голос Рона звучал как-то хрипло, и он с заметным усилием сглотнул, — я ведь не железный, могу и не выдержать. Ты точно понимаешь, что все может зайти дальше простых поцелуев?.. — Ты, наверное, не понял, впрочем, как и всегда, — закатив глаза, хмыкнула Гермиона. — Я не просто понимаю — это именно то, чего я хочу. — Хочешь, Гермиона? Ты действительно хочешь, что бы все было так? Подумай… — Главное не как, а с кем, — с нежностью прошептала Гермиона, легким поцелуем закрывая слишком много болтающий рот Рона и заглядывая в его глаза. — Что ж ты делаешь со мной, — хрипло пробормотал он в ее слегка приоткрытые губы, наклоняясь и углубляя поцелуй. Последней осознанной мыслью Гермионы перед тем, как на нее нахлынула волна неповторимых ощущений, было: «Ну наконец-то». Поцелуи, отчаянные, страстные, нежные, полные желания и какой-то необъяснимой тоски. Ее пальцы, запутавшиеся в его волосах. Ватные, отчаянно подкашивающиеся ноги. Его теплые, большие руки на ее талии. Сладостный, мешающий связно мыслить туман в голове. Лестница в спальню девочек, что никогда не была высокой, сейчас кажется бесконечной. Бесплодные попытки найти ручку на двери, наконец, увенчиваются успехом. Они, раскрасневшиеся, безумные, не соображающие в этот миг ничего, но такие ошалело счастливые, вваливаются в спальню. Весь мир исчезает, растворяется в их общих, разделенных на двоих чувствах. Поспешно срываемая одежда невнятным вихрем летит во все стороны. Он подхватывает ее на руки и бережно кладет на кровать, продолжая целовать везде, куда попадает его взгляд. Она едва слышно постанывает от удовольствия и притягивает его к себе для страстного поцелуя. Он бережно входит в нее. Она охает от неожиданного приступа боли. Он испуганно смотрит в ее глаза, кажется, уже готовый отступить, но она не позволяет ему этого, притягивая ближе к себе, и постепенно боль сменяется волной отчаянного удовольствия. Она смотрит в его глаза и видит там столько удивительно чистой любви, идентичной ее собственному чувству, что сердцу в груди становится тесно…

* * *

Гермиона просыпается от того, что чувствует какую-то странную тоску и неожиданный холод, что никак не связан с теплым одеялом, в которое она бережно укутана. Недовольно открывая глаза и поворачивая голову, Гермиона замечает, что на кровати лежит в гордом одиночестве. Резко вскочив, она начинает судорожно оглядывать спальню и облегченно выдыхает, заметив напряженную фигуру Рона у окна. Он едва заметно вздрагивает, видимо, услышав, что она проснулась, но больше ничем этого не выдает. Гермиона выползает из постели, смущенно кутаясь в одеяло, и подходит сзади к Рону, укрывая их обоих. Ей приходится подняться на цыпочки, чтобы положить голову к нему на плечо. — Эй, что-то случилось? — тревожно спрашивает она. — Ну, если не учитывать всего того, что произошло за последний год — то все в порядке, — нервно хихикает Рон, и Гермиона крепче прижимается к широкой спине — беззаботный тон у него выходит из рук вон плохо. — Прости… — бормочет она ему в спину, вдруг осознав всю абсурдность собственного вопроса. Рон ничего не отвечает, и Гермиона предпочитает больше не открывать рот. Она уверена, что есть что-то еще, что-то, что беспокоит его и не дает едва уловимо напряженным мышцам расслабиться. Словно патронус, оберегающий своего хозяина от зловещих дементоров, принадлежащие только Рону и Гермионе теплые воспоминания о произошедшем защищают их от витающих в комнате ужасных отголосков битвы. Обеспокоенность Рона представляется такой простой и человеческой, не обремененной болью потерь и кровавыми воспоминаниями. Гермиона ждет. Она знает — он расскажет ей обо всем, нужно лишь немного терпения. — Ты… — Рон, наконец, открывает рот, и тут же нервно сглатывает. — Не жалеешь… И Гермиона понимает. Она чувствует, как к горлу подкатывает приступ беспричинного, совершенно неуместного смеха, смешанного с волной невероятного облегчения. — Дурак, — беззлобно поддевает она. — Это была лучшая ночь в моей жизни. Из его позы едва уловимо исчезает напряжение. Гермиона вдруг чувствует, как жар приливает к щекам и совершенно глупая неуверенность сковывает ее тело. — А ты… Рон едва слышно смеется. Она невероятно счастлива слышать этот смех — немного грустный, неуверенный, словно он заново учится смеяться и не знает, позволено ли ему это делать — но зато искренний и такой родной. Рон поворачивается к Гермионе и сгребает ее в свои объятия. — Теперь я никуда тебе не отпущу, Гермиона Грейнджер. Отголоски Битвы еще настигнут их. Слезы боли и потерь, разрывающееся от безысходности сердце, бесплотные попытки жить дальше — все это еще будет, но не сейчас. Сейчас Гермиона чувствует себя так, словно только что выпила флакон Феликс Фелицис. Хотя нет, в сотни раз лучше.