Проигрыш

МИТЯ В первый день нового года просыпаюсь один, Миши рядом нет. Какое-то время лежу и пытаюсь осмыслить, что вчера было. И как теперь жить. Не знаю. Страшно. И Мишу боюсь, и себя. Это что получается, я – гей? Или один раз – не пидарас? Но Миша-то точно гей. Если, когда мы целовались и он меня тискал, он мог еще по синьке думать, что телку щупает, но когда он… Блять! Даже подумать про это не могу нормально. Когда он мне минет делал, тут уж не спутаешь никак, верно? Значит, гей. А ведь он меня вчера мог и трахнуть. Бля, мне аж поплохело, когда я сообразил, что вчера могло со мной произойти. Я его член мельком видел, он бы меня как Тузик грелку порвал. Но он не о себе думал, да? Он ведь мне хотел хорошо сделать. И сделал. Чувствую, что краснею при воспоминании. А член, сука, начинает вставать. А-а-а, да что это со мной! Я – не гей, ясно? Когда от скачков мыслей голова начала болеть, я, наконец, принимаю решение. Решаю, что прикинусь ничего не помнящим, ничего не знающим. Не было ничего вчера. Не было. И вообще, я вот только сейчас пришел, кафельные швы затирать. Быстро надеваю свои рабочие джинсы, парадно-выходные брюки, которые так и валялись на полу, аккуратно складываю и прячу в полиэтиленовый пакет, туда же отправляется праздничная рубашка. Критично осматриваю себя в зеркало в прихожей. Ну, ничего фигура вроде, не знаю. Ребра только торчат, а живот такой впалый, что еще немного и позвоночник будет видать. Аля жаловалась, что я ей бедрами синяки на ногах оставляю, и все время твердила: «Качайся, качайся». Кубики ей хотелось видеть. Бля, не хочу эту тварь вспоминать. А Мише, значит, понравился мой суповой набор? Провожу пальцами себе по груди, по животу, хочу понять, что он чувствовал, когда меня касался. Интересно, раньше, встречаясь с девчонками, я не задумывался, что они ощущают пальцами, когда меня трогают. Ну это как бы само собой воспринималось. Парням нравится мацать сиськи, девчонкам нравится чувствовать мужские плечи, плоский живот, кубики опять же, бля! А что нравится этим, нетрадиционным? Ощущать сухой и твердый жар тела, трогать выступающие мышцы? Понимать, что твой партнер чувствует то же, что и ты бы чувствовал на его месте? Ни одна девушка не делала мне так минет. Они ведь не могут представить, как это, когда у тебя есть член. То есть, представить могут, но знать и понимать нет. А Миша знает. Интересно, как же геи в жопу дают? Это ж больно дико должно быть. Или нет? Или правда, что от давления на простату кончить можно? И им это нравится? А я бы смог от такого кончить? Бля-а-а, не гей я, не гей! Иду на кухню и начинаю с остервенением затирать швы. Стараясь думать только о том, что делаю. Кафельную плитку я выбрал двух цветов: серебряную и темно-серую. Я пытался у Миши выяснить, в каком цвете делать кухню, но он заорал: «Я же тебе говорил - только не красную», ну я и отстал, хуй с ним. Решил не слишком светлую взять, чтоб часто не надо было мыть. Ну и чтоб более мужская кухня была. Я положил плитку по цветам в шахматном порядке – вроде норм получилось. Вообще, как ни странно, мне понравилось одному кухню делать, сам все решаю, над душой никто не стоит. Словно для себя делаю. И результат – серая, серебряная, серая, серебряная, мне нравится. Темно-серая плитка почти такого же цвета, как у Миши глаза. Интересно, он перешел в спальню спать или из дома ушел? Интересно, он помнит что-то о вчерашней ночи? Он вообще понимал, что это я? Или ему все равно с кем было? Нет. Все равно кому так не будешь делать, это было не знаю, как… Как проявление любви, блять! Сказал бы мне кто вчера, что я буду воспринимать минет от мужика как признание в любви, убил бы того. Сказал бы мне кто-то, что мне это понравится и я буду все время вспоминать и представлять как это было, себя бы убил. Не хочу думать, что это плохо, стыдно и что там еще? А, неестественно. Если теплота в груди при мысли о Мише неестественна, то и насрать на такую естественность. Я не хочу терять эту теплоту и Мишу не хочу терять. Вот и все. Еще неизвестно, он-то что скажет? Может еще пошлет меня подальше. Может, как в том фильме по ТНТ с Виллисом – девять или десять ярдов. Просто немного мужской дружбы? Типа, хоть кто-нибудь верит, что я упал с лестницы? И там никто не называл их пидорами, ладно, геями. И они остались отличными друзьями. Опять мысли не туда свернули. Становлюсь на колени, чтобы затереть самый нижний шов. И в этот момент раздается щелчок входной двери. Паника накрывает волной. Бля, что будет-то? Медленно разворачиваюсь, все еще стоя на коленях, к двери и вижу Мишу. Лицо серое, взгляд безумный, черно-лиловый синяк на левом глазу как чернильное пятно. Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Понимаю только одно: чтобы я ни придумывал, как бы ни объяснял сам себе, какие примеры ни приводил, имеет значение только одно – эти темно-серые глаза на белом лице. С колен оседаю на задницу и не могу выдавить из себя ни слова. Так молча и смотрим друг на друга – он в дверях, я у стены. МИША Еле ключом в дверь попал, не знаю, от чего руки так тряслись – от похмелья или от страха перед разговором с Митей. Если он еще у меня. Если он еще не вызвал скорую, или полицию, или своих друзей бить мне морду, или всех сразу. Сейчас узнаю. Ко многому был готов морально, но то, что он будет возиться с плиткой на кухне, не ожидал совсем. У меня от сердца отлегло сначала – не было вчера ничего, иначе бы он не стал ремонт продолжать. И сразу картинка сложилась: сперма на животе – во сне кончил, когда о нем сон видел, спал Митя у меня под боком – тоже по пьянке, куда упал, туда и упал, а брюки его у дивана – снял, чтоб не помялись. Может же так быть? Может. Я почти в это поверил. Почти. Пока Митя не повернулся и не посмотрел на меня. Сейчас в его глазах было не ласковое солнечное море, в них был шторм. Я замер в дверях, сердце провалилось куда-то вниз, потом подскочило в горло и забилось как безумное. Что же я вчера с ним сделал? Под моим взглядом он осел на пол и вжался в стену, не отрывая своего взгляда. Он меня боится? Одним движением я преодолел расстояние до него – только что стоял в дверях, а уже сижу рядом. - У тебя болит что-нибудь? – ощупываю его руки, плечи, ребра, вроде все цело. Поднимаю его голову в ладонях, трогаю скулы, проверяю подбородок, нет, синяков нигде нет. - Митя, я сделал что-то очень страшное, да? – заглядываю в его глаза, боясь увидеть свой приговор. А он вдруг начинает плакать. Просто рыдать, захлебываясь слезами. Утыкается мне в плечо, обхватывает меня руками за шею и рыдает взахлеб. Сделал, ох, сделал я ему что-то. Единственный человек, который смог меня вытащить из моего панциря, единственный человек, к которому я чувствую удивительную нежность. И я его довел до слез, до истерики. Главное, блять, сам не знаю, что ж я такого исхитрился натворить! Что сказать, чтоб он меня простил, чтоб смог снова доверчиво смотреть своими солнечными глазами? Глажу его по волосам, по спине, прижимаю к себе и утешаю, как ребенка: -Все, все, не надо, все будет хорошо, - голова пустая и кроме этого идиотского «все будет хорошо» ничего не могу придумать. Потом соображаю: - Мить, не бойся меня, ладно? Я ничего тебе больше не сделаю. Никогда. Обещаю. Поднимает голову, шмыгает носом и выдает немыслимое: - Может, я не хочу, чтоб ты мне ничего не делал? Теряю равновесие и, чтобы удержаться на корточках, опираюсь на руку. Нокдаун. Он ведь не может этого говорить? Не может! Привлекает меня руками за шею ближе к себе и шепчет: - Поцелуй меня, пожалуйста. Я слышу его слова, но не понимаю смысл. Отказываюсь его понимать. Не верю. И тогда Митя сам тянется ко мне губами и робко целует. Нокаут. Самый сокрушительный нокаут в моей жизни.

***

Нокдаун – потеря равновесия под воздействием удара, либо при уклоне от атаки, когда боксер касается настила ринга третьей точкой опоры (колено, рука). Нокаут — состояние боксера после удара, характеризующееся головокружением, частичной или полной потерей ориентации, иногда сознания.