Бесчувствие

Февраль 1913 года «Централь» в то утро был едва затронут наплывом посетителей. Самое время спокойно вытянуть ноги под широким столом, захрустеть свежей газетой, пестревшей рассказами о жизни австрийской столицы, и раствориться в спокойном течении европейской жизни. Здешние места совершенно не похожи на душные лачуги в Гори. Когда он впервые вырвался за пределы родной Грузии, воображение, яркое и живое, в смятении сжалось на задворках сознания, насколько он, неискушенный, был поражен красотой и стремительностью иного мира. Бесспорно, времени на пытливое разглядывание достопримечательностей никогда не оставалось, но даже краткого следования мимо хватало, чтобы внутренне восхититься. Он молод, кажется, жизнь только раскрывает ему свои объятия – на дворе лишь 1913 год, а сколько достигнуто! И окружающее пьянило своей близостью, своей досягаемостью так, что хотелось сжать пальцы и сломать ему шею. Хотелось сломать ее любому, кто посягнет на то, что сосредоточилось в его руках теперь. Слишком многое он потерял за эти годы, слишком отчаянно судьба трепала его. Поэтому стоило ему оказаться в Вене – этом раю для богемы и революционеров – он ощутил стойкое желание не уезжать отсюда. Зима была мягкой, теплой, он почти всегда возвращался в квартирку, которую делил с супругами Трояновскими, вечером, поздно, пока не закрывалась библиотека, где Иосиф штудировал труды философов и экономистов. В планах у него имелась грандиозная статья о национальном вопросе в разрезе марксизма. Он писал и читал почти всю свободное время, покуда не встречался с другими эмигрантами и не занимался поисками типографии для нового филиала «Правды». Здесь же он встретился со своим земляком, хотя видел, признаться, мало сходства между ними. Скобелев, сын богатого бакинского мельника, находился в Вене по партийным делам и жил на широкую ногу. Бедность и скудость собственного существования иногда серьезно задевали Иосифа, но он продолжал тешить себя мыслью, что скоро это пройдет. Конечно, он часто сиживал в кафе «Централь», где пил обжигающий крепкий кофе и играл в шахматы с завсегдатаями. Следовательно, особой нужды не было. Последний его противник - молодой, скорбного вида художник – сильно разозлился, когда эмигрант выиграл. Затопав ногами, он на весь зал возопил о грязных восточных свиньях, присовокупив что-то о русских, но последнее Иосиф не разобрал. Слишком уж неразборчива стала речь новоявленного врага. Художника вывели, хотя большевик и сам был не прочь выставить его вон. Резкие слова тщедушного австрияка задели его, и как бы он не пытался их забыть, все равно, раз за разом возвращался к ним, чувствуя себя неизменно чужим в этом красивом, полюбившемся ему городе. Скобелев отнюдь не ощущал дискомфорта. Везде куда бы он ни приходил, выручал прекрасный язык – немцы и австрийцы принимали его за своего. К Иосифу подобное точно не относилось – резкий кавказский акцент портил как русскую, так и любую другую речь. Немецкого он почти не знал, пользуясь фразами общего обихода, с марксистами общался исключительно на русском. Рядом всегда оказывался товарищ, способный перевести нужное на любой европейский язык. Иногда он даже завидовал полиглотам, мечтая выучить хотя бы пару языков, однако понимал, что это дело наживное, а работа, коей он занимался, и дела, которые были поручены ему самим Лениным, не терпели отлагательств. День проходил за днем – время, отпущенное ему для венского пребывания, подходило к концу. В один из вечеров он задержался по обыкновению в библиотеке, заинтересовавшись высказываниями итальянца Манчини об «одной нации как об одном государстве». Когда же он выскользнул на морозную улицу, ему не захотелось возвращаться обратно к Трояновским. Вместо этого он направился к Скобелеву, снимавшем большие апартаменты неподалеку. Перед сном они говорили о свержении царизма, а еще сын мельника упомянул о том, что утром пожалует один любопытный человек. По выражению – «его политический учитель». Иосиф отнесся к заявленному со скепсисом. Смешно было говорить о других величинах, кроме Ленина. Ильич был заметнее всякого крикливого любимца западной социал-демократии и решительно гениальнее. Поэтому, пропустив мимо ушей имя приезжавшего, он пожелал Скобелеву спокойной ночи и отправился спать. Встал он поздно и, выйдя из гостевой, сразу услышал разговор в гостиной. Таинственный «учитель» пожаловал. Помимо беседы из-за закрытой двери доносился свист самовара. Соблазненный душистым русским чаем, Иосиф захватил с кухни стакан и решительно зашел в комнату. На круглом столе и вправду пыхтел блестящий самовар, были расставлены тарелки со свежей венской выпечкой и малиновым джемом, который чудесно варили в одном ближайших домов. Скобелев, румяный и гладко выбритый, говорил о шаткости власти Романовых, что в целом звучало совершенно не ново. Напротив него на высоком стуле сидел «долгожданный» посетитель. Но с первого взгляда ничего особо примечательного или помпезного Коба, как ласково звали его близкие товарищи, не нашел. Он ожидал увидеть умудренного годами мужа на подобии Каутского или Бебеля, который, постукивая изгрызенным карандашом, диктовал бы текст для новой статьи, враждебной Ленину. Второе он угадал, только вот о первом пришлось пожалеть. «Учитель» был еще молод. Хорошо одет - в модный костюм-тройку. Внешность его, явно еврейская, была незаурядна, хотя и назвать его истым красавцем язык у Иосифа бы не повернулся. Он вообще мало обращал внимания на лица товарищей. Взгляд его уперся в широкое, худощавое лицо с пышной смоляного цвета шевелюрой и всклоченной козлиной бородкой. На кончике острого носа держалось пенсне, голубые глаза за которым со спокойным превосходством глядели на Кобу. Его сумбурное появление со стаканом в руке произвело на «учителя» странное впечатление. Застыв на пороге, Иосиф пробурчал приветствие и, не дождавшись ответа, прошел к самовару, налив себе чая. Гость удивленно смотрел на него, чуть склонив голову набок. Кобе было неуютно от этого прямого, изучающего взора. Так и хотелось ударом ладони развернуть лицо еврейчика прочь. Но он сдержался, все-таки приличная обстановка, да и пришелец – не истеричный художник в кафе. Когда набрался стакан, Коба так же стремительно исчез, как и появился. Разговаривать и слушать уже тысячи раз говоренное - пустая трата времени. Лишь на пороге он обернулся и зыркнул на еврея, недобро и исподлобья. Чашка в руке гостя дрогнула. « Выскочка со Съезда!» - внезапно ясно произнес внутренний голос Кобы. И вправду, это был он.… Только чуточку заматерел, все-таки почти шесть лет прошло. Хотя это было лишь на пользу. В 1907 году, в мае состоялся V Съезд РСДРП. На повестке дня обсуждался вопрос роспуска боевых дружин партии и групп, непосредственно занимавшихся экспроприацией. Будучи участником подобного объединения, Иосиф внимательно следил за дискуссиями. В разгар одной из таких, прямо под ухом его раздался веселый смех и шумная беседа. Внимавший выступающему Ленину, Коба с явной неохотой оторвался и посмотрел на нарушителей спокойствия. Почти вровень с ним стояли несколько молодых мужчин, язвительно комментирующих ленинскую позицию. От их слов кровь прилила к щекам грузина. Ему отчаянно захотелось ударить кого-то из наглецов, однако нарушить ход дискуссии он не мог. Да и ответить им, колко и обезоруживающе, он тоже не мог – сказывалось слабое владение языком. Во главе группы, это сразу бросилось ему в глаза, стоял молодой худощавый еврей с пышной гривой волос. В электрическом свете горели стекла пенсне. Он особенно яро комментировал почти каждый тезис, остроумно громя и опровергая. Слов этому выскочке было не занимать. С одной стороны, его репликами невольно можно было заслушаться, но с другой тон, в котором он отзывался об Ильиче, не терпел прощения. Позже, Иосиф видел еврея достаточно часто, пока Съезд не закрылся. И вот теперь он сидел в гостиной у Скобелева, попивая чай. «Значит, это и есть…как же его…Троцкий», - отметил про себя Коба. – « Соперник Ленина и Иудушка Головлев. Занятно». …- Что это было? – нервно усмехнулся Лев. – Меня не покидает ощущение, что он попросту зашел с улицы, налил чая и пошел по Шенбруннер-Шлоссштрассе. - Это Джугашвили, кавказец. Набирает вес в большевистской среде. - Протеже Ленина? – удивление уступило место насмешливости. – Не самый удачный выбор. - Он деловой человек. Пишет статью о национальном вопросе. - Вот как? Будет крайне любопытно почитать. Уверен, проку от его статьи будет не больше, чем от салфетки в уборной. - Не будьте столь категоричны, Лев Давидович, - попытался урезонить его Скобелев. – У каждого есть своя лестница, дабы взбираться по ней. - Он взбирается по самой гнилой и воображаемой на свете… Стоящий за дверью Коба сжал кулаки. Все-таки желания ударить своенравного еврея было очень удачным. Оскорбление прозвучало хлеще, чем вопли художника в «Централе». За такое можно было и врезать. От яростных мыслей его отвлек звонок в дверь – это оказался Александр Трояновский, сосед по жилью и товарищ по партии. У него имелось срочное дело насчет типографии. Акт мести не состоялся. Но отчего-то Кобе казалось, что это не последняя их встреча.