Бесчувствие

      Он уехал из Вены вскоре, в середине февраля. Отправляясь в Петербург, Коба и не предполагал, как обернется для него очередной вояж. В самый разгар весны, когда по мощеным бульварам Петербурга лились целые потоки талой воды, и капель задорно стучала, его взяли с поличным на одной из гулянок, что устроили партийные товарищи. Следом были суд и приговор, по которому его ссылали в Сибирь. Мечтания о яростной борьбе и честолюбивые мысли пришлось оставить до поры до времени. Но ссылка подействовала на него и благим образом. Он начал много читать, пробовал подтянуть немецкий и английский с товарищами по несчастью и партии. Здесь же он тесно сошелся с Львом Каменевым, тихим, немного застенчивым, но крепким большевиком, с коим они вели многочасовые беседы, штудировали статьи, что спустя долгое время доходили сюда. Но жить затворником не выходило – один раз даже вышел скандал о его связи с несовершеннолетней девочкой. Сколько ей лет, Иосифу собственно было плевать – историю замяли достаточно быстро. Друзья помогли, закрыв глаза на увлечение, хотя сами в этом аспекте не были чище его. В такой тесной среде, в коей прибывали они все, невозможно было иногда бороться с соблазнами. И совращение малолетних не являлось самым предосудительным. Он знал, что даже честные семьянины и убежденные любители женщин не могли иной раз пропустить жарких часов в объятиях друг друга. Дам было немного, но и ими пренебрегали ради подобного. Иосифу такой подход не был по душе. Но однажды, сидя в избе у одного из товарищей, Слуцкого, старого революционера, находившегося уже в пятой ссылке, зашел разговор… - Но ведь это мерзость, - морщился Каменев. – Это противоречит нравственности и природе человека! - Лучше уж бабенку плохонькую отыскать, - кивнул Коба, проглотив остатки самогона. Подвыпив, Слуцкий усмехался: - Вы говорите, товарищи, нравственность и прочее! Да к черту это все. Когда елдак хочется всадить куда-то, здесь не до рассуждений и высокопарности. Это вы все сейчас, в обществе такие защитники и права выжимаете, а когда вечер наступит, так и на друг друга смотреть начнете. Был у меня один… Еще после неудавшейся революции отбывал в ссылке я, нашелся на мою душу. Молодой, кровь кипит, жопой вихляет. Вроде приличный, говорили, у него жена тоже революционерка, как и он сам, дети есть. Он какую-то шибкую роль при Петроградском Совете играл! Фамилию не упомню, я в это время в Саратове был, там стачки готовил, и баррикады своими же руками строил. Приходит однажды вечером, глаза блестят из-за пенсне. Хитрый, начал разговор, ходит вокруг да около, и не разберешь, не поймешь, чего хочет. Но я-то, старый, блядиный блеск усмотрел, сразу повалил, а он только рад. Ноги расставил, обхватил меня ими. Как орал-то, весь заходился от страсти. А я? Я хотел присунуть, вот и получил. Много ли изменится от того, кто это был? Девка или мужик? - Предпочтительнее все-таки женщина, - покраснел Лев. – Не понимаю, правда, вас, Семен Александрович. Конечно, ситуации разные бывает, однако это почти как в тюрьме! Унижение! Себя и партнера… - Он хотел этого, Борисыч, - посмотрел в глаза ему Слуцкий. – Сам пришел, не я его нагнул в темном углу. Сам приходил потом, сам себя насаживал на мой хуй. Скажешь, человек такой? Да, человек пакостный, низкий, развратный. Но когда хочешь – уже неважно. А это одна из самых главных потребностей, ничего не попишешь. - Все равно можно обойтись женщиной. Куда приятнее, - нервно смеялся Каменев и продолжал пить. Иосиф же смотрел на горящую лучину, чувствуя, как от пикантности разговора по телу разливается тягучее, дразнящее тепло. Что-то насторожило его в описании случайного любовника Слуцкого, будто история была знакомая. Тут они решили выпить еще раз вместе, и от мыслей не осталось и следа. Ночью, пьяный в стельку и отчаянно горящий желанием, он встретил у самой избы хрупкого студентика, кажется, эсера или меньшевика. Тот дал понять ему, что готов на все, и это самое «все» было тотчас отдано с лишком. Первое впечатление было смазанным и противным, но, приноровившись, ему стало вдруг все равно. Именно так говорил Слуцкий. Он получал, что хотел, и разницы уже не существовало. Годы шли, в разгаре была Великая война. Лишь революция и последующая за ней амнистия встряхнули спокойствие ссыльного поселения. Когда туманным, ледяным утром, в избу к Кобе вбежал Каменев, первое время он даже не мог понять, что хотел Лев. Лишь слово «свобода», прозвучавшее в наступившей тишине, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Он вскочил тогда, взбудораженный и счастливый тем, что все кончено. Пора было возвращаться, говорили, что Ленин уже в Петрограде. Столица изменилась , вырядившись в грязь и алые растяжки. От прежнего города будто оторвали кусок, но именно он, заскорузлый и гниющий, так явственно мешал всему. Большевистская эмиграция триумфально въехала на Финский вокзал в бронированном вагоне. Коба был там тогда, и сам Владимир Ильич жал ему руку, искренне радуясь, что «замечательный грузин» вместе с ними. - Впереди у нас великая цель. Такая, что не было раньше, товарищ Коба. Она тяжела и, быть может, смертельна, но дорога к ней уже проложена. Остается лишь идти, не жалея себя. Революция не за горами! И от этих слов сердце кричало и рвалось из груди. Мечта и цель соединились воедино. То, к чему они шли столько лет, через ссылки, тюрьмы, пытки, казни и кровь народа, ширилось и росло на их глазах. Оно было явственным и материальным. Все силы оказались брошенными для революции. …В один из апрельских дней Иосиф заглянул в особняк Кшесинской, дабы отчитаться Ильичу об отданных им поручениях. В тот час в стенах дома собрались далеко не все товарищи. Лишь некоторые из них, большинство из которых он не знал ни в лицо, ни по имени. В кабинете, где расположился Ленин, было тепло и сухо. Но напротив него, у самого стола в кресле, сидел гость. Густые волосы его были растрепанны весенними ветрами. Когда Коба открыл дверь, тот даже не сразу обернулся, проследив за выражением лица Ильича. И только после горделиво повернул голову. В тот момент прибывший в Петроград Лев ощутил дежавю. Снова душевная, вроде бы спокойная беседа, и дверь распахивается, впуская за собой неряшливого человека с серым лицом, изрытом оспинами. У него была хорошая память на лица, и забыть о случайной встрече не получилось. Пришедший коротко кивнул, скорее почтительно, чем нагло. - Ах, Коба! Заходите, - воскликнул Ленин, жестом приглашая его. – Я как раз хочу познакомить вас с одним товарищем. - Я не товарищ вам, Владимир Ильич, ибо не являюсь большевиком, - со скучающим видом произнес Троцкий. - Оставьте зубоскальство, - махнул рукой Ильич. – Это Иосиф Джугашвили, бывший член экспроприационной группы, большой специалист по народному вопросу. А это, - обратился он к Кобе, - … - Лев Троцкий, - немного раздраженно произнес гость, протянув руку Иосифу. – Прошу простить, но меня ждут дела сегодня. - Загляните ко мне завтра вечером, мы все обговорим, - ответил ему Ленин. Не дожидаясь больше ничего, Троцкий вышел из кабинета, прихватив черное пальто. После его ухода Ильич вернулся обратно в кресло и задумчиво поглядел на разложенные листы со свежей статьей. - Знаете, Коба, этот человек нужен мне своей силой, силой голоса и даром убеждать. В партии много ораторов, но гениальных почти нет. Троцкий нужен большевикам. Однако он не согласится примкнуть к нам. - Отчего? - По многим причинам, на самом деле. К тому же, - взгляд Ленина устремился куда-то вдаль, - мы имели большой конфликт в 1903 году. Он вряд ли забыл о нем, поэтому не станет меня слушать. - Но если кто-то другой… - вдруг сказал Иосиф, чувствуя, что сделал это зря. Глаза Ильича загорелись: - Вы почти незнакомы, если не сказать совершенно. Он послушает вас… - С таким нравом, как у него, он быстрее выстрелит в меня, - усмехнулся Коба. – Объясните ему ситуацию в партии, откройте перспективы грядущего. Он соблазнится этим. Революция без него, значит, Лев прожил зря…