Бесчувствие

Снег укрыл потемневшую от копоти и грязи Москву. Стоял студеный январь, когда обессилившие бездомные животные засыпали в подворотнях, а на следующее утро оставшиеся в столице дворники отдирали примерзшие трупы от брусчатки. Иосиф бы никогда не задумался об этом, если бы сам не стал свидетелем сия картины. Выходя в ранний час из дома, он услышал ворчание у самой оградки. Сгорбившийся старик, одетый в ватный бешмет образца еще русско-японской войны, с матерным шипением лопатой пытался отдолбить тело пушистой дворняги от земли. Хотя какой же она была пушистой….Только сплошная корка льда покрывала когда-то шелковистую бело-рыжую шерсть. Вытянувшись в неестественном положении, собака лежала прямо на пути жителей дома, едва ли не в самом проеме калитки. Дворник пытался поддеть труп, но он крепко-накрепко примерз к камню. Коба неслышно приблизился и, наклонив голову, наблюдал. - Паскуда этакая, нашла место, где сдохнуть. Ууу, шкура! Тебя даже на горжетку не пустить, шавка подзаборная. Что же товарищи скажут-то?... - А ничего не скажем, - мягко сказал Иосиф. Старик поднял голову и, вытянувшись во фрунт, отдал невесть от чего честь. - Здравствуйте, товарищ Сталин. Извините, но тут вот… - Понимаю-понимаю, может помочь? Ломиком-то лучше будет, наверное? - Я надеялся, что лопатой отдеру ее, сволочь такую. Пришла, значит, во двор к добрым людям и сдохла прямо на пороге почти… - Не злитесь на псину. Ей было холодно, а сколько сейчас людей так же страдают? Но Советская власть борется за каждого из них, мы денно и нощно, не покладая рук, стремимся, чтобы вот такого, - кивнул он в сторону собаки, - не случалось. Собака не человек, конечно, но все же живое существо. И откуда взялась это мерзейше сентиментальная дрянь? Должно быть, мысли вернули Кобу на несколько дней назад, когда, идя через кремлевский парк, он наткнулся на Льва, прогуливавшегося со своей собакой. Легкая, грациозная борзая гарцевала по расчищенным дорожкам, летела вперед, но тут же приноравливалась к шагу хозяина, дабы снова взвиться и сделать очередную бесполезную попытку вырваться. Коба не любил собак. Должно быть, этому послужило воспоминание из детства, когда, пробираясь через двор, он наткнулся на разгневанную злобную дворнягу, которая тяпнула его за ногу. Мать выхаживала его, меняла повязки, а когда узнал отец, то высек его и выгнал на улицу, мол, нечего шляться по чужим дворам. Образ скалящегося пса и брызгающего слюною, пахнущего дешевым пойлом, кожей и табаком отца почти слились друг с другом, бросив мрачную тень. Поэтому-то, издали завидев приближающуюся борзую, он хотел тут же свернуть с аллеи. Но вид обладателя животного не дал ему это сделать. С того самой злополучной ночи в Царицыне в октябре их отношения вдруг стали еще запутанней и острее. Они виделись раз в несколько недель, а то и реже, пока оба были в столице, чтобы на одной из служебных квартир, найти выход настроениям и страсти, что переполняла их. Иосиф чаще задумывался о том, что не могло ничего значить. Но почти с тревогой ловил себя на пристальных взглядах во время заседаний и пленумов, на почти ревности, что закипала внутри него. Ибо он частенько замечал, как Лев флиртует с другими партийцами. И если это не было столь откровенно и понятно другим, то Коба, казалось, выучил все повадки и улыбки Троцкого. Его игривые взоры из полуопущенных ресниц. Движения рук, невесомые прикосновения. Все было несравнимо с тем, как он вел себя с ним. Иосифу являлась фурия в мужском обличии, сам Антэрос, который рвал его на части и отдавался со рвением и почти нежностью. Он изнемогал, он пылал, когда во время общих собраний или ленинских кулуарны обсуждений, Лев то и дело смотрел на него. Его руки оставались под крышкой стола, вне поля зрения, и иногда, до того томными становились глаза Троцкого, Коба мог клясться, что несносный еврей бесстыдно трогает себя. После такого он попросту был не в состоянии терпеть и ждать. Он зажимал Льва в кабинете, в безлюдных дальних коридорах, он был ненасытен и требовал большего, на что оратор неизменно отвечал тем же. Они заживо горели друг в друге, сношаясь и лаская. И, наверное, представлялось им обоим, столь безрассудному ходу времени не будет конца. Первые январские недели застали их в Москве. Лев вскоре отбывал на фронт вновь, то же делал и Коба, вместе с Дзержинским они были направлены в Вятку для расследования пермского провала. Роскошная казенная квартира в тихой части центра Москвы приняла их уже за полночь. Не включая электрического света, они, сцепившись, рухнули на широкую постель, рыча и скидывая одежду. Грубость. Желание. Неистовство. Иосиф вбивался в дрожащее горячее тело, наслаждаясь той смесью крика и скулежа, что вырывались изо рта его столь помпезного оппонента. Ему нравилось, как выгибалась спина Льва, как весь он подбирался, сжимая ногами его бедра. Не дождавшись, пока Троцкий сумеет дойти до пика, он вышел и, опустившись вниз, принялся ласкать его языком. Трибун буквально завибрировал от касания, с неимоверной силой впившись в короткие сальные волосы, почти вырывая их. - Что ты делаешь со мной?... – сквозь зубы провыл он. – Что ты… Больше он не говорил, лишь заходился от крика, благо, стены дома были толстыми и крепкими, дабы выпустить звук и опозорить своих гостей. Лишь очнувшись от оргазма, Лев понял, что Коба лежал на нем и пристально разглядывал. - Тебе нравится? – желтоватые глаза прищурились. - Всегда, - слабо откликнулся Троцкий. – Я, - с силой выдохнул он следом, - только и жду, пока ты… - Что я? – ухмыльнулся Иосиф. - Стесняешься сказать о том, чтобы я выебал тебя языком? Чтобы засунул в тебя руку? Какой вы скромный, товарищ Троцкий. - Молчи… - шикнул Лев, увлекая его в очередной глубокий, головокружительный поцелуй. Оторвавшись, наконец, наркомвоен заметил, что небо за окном помаленьку светлело, прогоняя ночную тьму. - Светает…В семь надо быть в наркомате, - как бы невзначай проронил он и тут же услышал, как зашуршали простыни, и как тепло чужого тела исчезло. - Не уходи, - вдруг выдохнул Лев. – Не надо… Он увидел, как напряглась спина Иосифа. - Зачем тебе это? – глухой голос кавказца, его неправильные ударения, все не соответствовало обстановке. – Ради чего пытаешься удержать? - Ради обоих. Ты же знаешь, - он придвинулся и внезапно уткнулся лбом в плечо, - чувствуешь, что для нас это стало большим, чем просто соитие. Ты ищешь меня глазами на заседаниях, взглядом протыкаешь насквозь всех, кто заигрывает со мной… - А ты? – хмыкнул Иосиф. - Я… - повторил за ним Троцкий. – Мне ни с кем так не было хорошо. И я … - Ты лишь хочешь, чтобы я трахал тебя, не более. Не придумывай. И не давай мне надежд. Я и так слишком на многое понадеялся. С этими словами он поднялся и, натянув через голову гимнастерку, побрел к дверям. Лев смотрел ему вслед, и ни один мускул на его лице не дернулся, когда Коба распахнул створки в коридор и аккуратно прикрыл их за собой. Еще десять секунд, и он уйдет прочь, уже не вернувшись. Наверное, они еще будут встречаться на этой квартире. Грех лишать себя хорошего совокупления. Но все станет иным… «Глупо-глупо!» - повторял про себя Иосиф, спускаясь по лестнице к черному ходу, выходившему во двор. Он нещадно ругал себя за проявленную сентиментальность, за спуск, который он все-таки дал себе в постели с этим…Кулак врезался в новенькую штукатурку, но не сумел нанести ей вреда. Стена блестела тем же глянцем. « Любовь он выдумал…к черту! Все к чертям собачьим! Сегодня же уеду на фронт, куда глаза глядят, куда пошлют по первому зову. Не могу оставаться, тошно и противно! Эта рожа, меня выворачивает наизнанку, когда я вижу это потерянное выражение. Все ложь и обман. Он всегда был высокомерной гадиной, думавшей лишь о себе одном! И решить, что он влюбился в тебя, что мир положит к твоим ногам, что будет верной женушкой…Надя! Прости меня, милая. Я уже с ума сошел со Львом. Я совершенно забыл о тебе. Сегодня же вернусь домой, немедля. Ты и так чувствовала, что я не до конца искренен с тобою. Что же будет теперь, если я как мерзавец скроюсь, уеду, сбегу. Ради чего собственно? От этих холодных голубых глаз? От маленьких ладоней? Теплой улыбки? Видишь, милая моя, соловей мой, я даже стал рассуждать о нем как о любовнике, а не о бляди! Что со мной?» С этой мыслью он вылетел во двор, узкий как кишка. В квадрате обступивших домов вырисовывалось предрассветное серое небо, из грязно-ватных глубин, которого падал снег. Он подставил ему лицо и чувствовал, как хлопья тают, как стекают капли по коже. - Иосиф… - Что ты делаешь здесь?! – вскричал он с яростью, обернувшись к застывшему в дверном проеме Льву. – ЧТО? ТЫ? ЗДЕСЬ? ДЕЛАЕШЬ? - Я не дам тебе уйти. Я просил остаться. - Ты требовал, потому что тебе так надо! – зарычал он, направляясь к Троцкому. – Тебе надо, не мне. - Ты сам хотел остаться, - ответил еврей. - Ты же влюблен в меня… Если бы в ту секунду Коба разглядел хоть тень улыбки или насмешки в глазах, на устах или в малейшем движении лица Льва, то он бы, не стесняясь, ударил его. Потому что свои чувства он оценивал достаточно, дабы позволить оратору насмехаться над ними. Но выражение Троцкого не изменилось. Оно осталось тем же самым: настороженным и каким-то…затравленным. - Ударь, если хочешь. Наверное, после всех издевательств и шуток я заслужил это, - произнес он еле слышно. – Ударь. Ты хотел этого с первого нашего дня знакомства. Достойное завершение всего. - Не буду, не хочу… - покачал головой кавказец. – Точно не сейчас. Лев сошел с крыльца и, шагнув вперед, двумя пальцами дотронулся до подбородка Иосифа. - Я надеюсь, что никогда не дождусь твоих побоев. Потому что если ты ударишь, значит, перестанешь уважать меня. - Никогда? – спросил Коба, перехватывая и крепко сжимая пальцы наркомвоена. – На что же ты рассчитываешь, товарищ Троцкий? - На то, что обоюдно влюблен, - прошептал Лев. - На то, что ты не уйдешь. - Я не уйду, - выдохнул Иосиф. – Мне…некуда идти. И тут он вдруг глянул вниз и почти в ужасе узрел, что Лев стоял на снегу босой. - Где сапоги, шляпа?! – воскликнул он, хватая Троцкого и ведя за собой обратно в дом. – Как ты вообще догадался… - Если бы я думал о сапогах в первую очередь, то вряд ли бы спустился за тобой. Прими это как должное… Полчаса спустя Коба сидел на краешке наполненной ванны, в коей покоился Лев, согреваясь после визита на улицу. В комнате было жарко, огромное зеркало запотело. Теперь в нем не могли отразиться двое мужчин, которые жадно целовали друг друга. Как грубые руки с короткими пальцами накручивали кудрявые черные пряди, как расплескивалась вода по полу, когда смуглый и угрюмый человек прижимал к себе еврея. Что-то сломалось в привычном ходе времени.