Бесчувствие

Ночь накрыла Царицын, скрыв во тьме высокие не потерявшие былого блеска особняки, церкви, сероватые здания рабочих кварталов, доходные дома и мелкие лавочки. Где-то за двадцать километров от этого сосредоточенного спокойствия спящего города тянулась линия фронта. Черными тропами землю изрезали окопы, где в грязи и насекомых засыпали измученные солдаты. А по ту сторону, за разбитыми снарядами полями в том же смраде и нечистотах ворочались их братья, до остервенения сжимавшие трехлинейные винтовки. Царицынский фронт замер, давая обеим сторонам краткую передышку. И покуда молчали мортиры и остальные орудия, в самом сердце хлебосольного города к особняку бывшего горчичного магната подъехал крытый автомобиль с ручными пулеметами на бортах. На крыльце гостя встречали комиссары, члены штаба Южного фронта вместе с командующим и люди РВС Северокавказского округа. Тенью позади них прошелся Коба и, удостоверившись, что Лев вылез из «Лянча» и под воркования столпившихся прошел внутрь, направился к черному ходу. Меньшего всего сейчас он хотел сталкиваться со Львом в коридорах. Да и вряд ли бы это принесло ему чести, ведь сопровождавшие предреввоенсовета военные специалисты, в том числе Сытин, нынешний командующий Южным фронтом, памятуя о всех разногласиях и притеснениях, тут же начали бы жаловаться. Лучше уж, нахохлившись, запереться у себя и, попыхивая трубкой, пролистать продовольственные сводки. Отправка зерна за последние две недели уменьшилась почти в два раза, однако первое время это может и не быть заметно, главное, восстановить связь и освободить железную дорогу к северо-западу. Глядя на карту, где железнодорожные пути были перечеркнуты толстой черной линией, обозначавшей начало вражеских позиций, он, недолго думая, накарябал на уголке сводки - «отправить Ворошилова». Действительно, командующий пятой армией мог справиться с этим, однако последний операционный провал знатно поубавил решительности Клима. Казаки гнали отряды РККА как шелудивых псов со двора, и в этой жестокой головомойке проверялись на крепость не только дисциплинарные, но и человеческие качества. Коба знал, что Ворошилов оклемается и вскоре первым кинется на колючую проволоку и под пулеметный огонь. Но сам факт отступления…Его надо было скрыть. Скрыть немедля. Ибо узнай о нем Троцкий, никакое желание не сумело бы остановить его бешенство. Это был реальный просчет со стороны Иосифа, и чем быстрее он затрет его иными событиями, тем меньше… В дверь бесцеремонно постучались. Раскатисто, нагло, так обычно барабанят уличные мальчишки, решившие подшутить. Коба медленно отложил трубку и пошел открывать. В коридорах особняка уже потушили свет, кажется, время близилось к полуночи. Поэтому лишь приглушенный, мягкий отблеск лампы из его собственной комнаты играл на стеклах пенсне. - Вечер добрый, товарищ Троцкий, - усмехнулся в усы Коба. - Скорее доброй ночи, - ответил Лев безмятежно. – Вы, я вижу, - он демонстративно отодвинул Иосифа с прохода и оглядел комнату, - весь в работе? - Проглядел парочку смет на продовольствие. Пустое. - Завтра утром я лично прогляжу их все, - голубые глаза сузились, - и я узнаю, насколько оно «пустое». Лев затворил за собой дверь, щелкнула щеколда. - Могу ли я принять ваш визит за положительный ответ? – продолжил Коба в том же шутовском тоне. – Или вы хотите начать разбирать их сейчас? - Не ерничайте, - прервал его Троцкий, расстегивая верхние пуговицы френча. – Раздевайтесь, у нас не так много времени, а испытать я хочу слишком многое. - С такой серой бездарностью как я? – подошел к нему вплотную Иосиф. – Не слишком ли много чести, товарищ наркомвоенмор? Что это вы вдруг ко мне с такой жадностью? Он порывисто обхватил Льва за пояс и притянул к себе. Но тот и не думал вырываться. - С чего вдруг столь величайшая милость? – прошипел ему в лицо Коба. Выражение Льва не изменилось. С величавой холодностью он посмотрел на сопартийца и расстегнул ворот его куртки. - Принимайте как подарок судьбы. - Я боюсь порвать обертку и оставить слишком много отметин на нем. - У презента также есть зубы, которые вам не обломать. Кто кого, товарищ Сталин, - усмехнулся Лев, глядя ему в глаза. Вызов. Иосиф почувствовал, как все тело напряглось, как руки, окольцевавшие талию Льва, сползли вниз, к ягодицам, с остервенением сжав их. Троцкий больше не казался ему хрупким, словно ссыльный юнец-студентик, он был равным ему, столь же сильным, крепким, властным. И иногда, Коба боялся даже признаться себе в этом, этой силе хотелось подчиниться. Он не знал, целовать Льва или нет, ведь обычно он не допускал никаких сантиментов с мужчинами, но когда тонкие губы накрыли его рот, и чужой язык без особой нежности толкнулся внутрь, Иосиф тут же среагировал, прикусив его. Тем самым заслужил неодобрительное мычание Льва, который обхватил его за плечи и теснее прижался. Близость его разгоряченного тела манила и распаляла. Иосиф первый разорвал смазанный поцелуй и, рванув на себя распахнутый ворот френча, приник к шее оратора, ощущая, как бьется под языком сонная артерия. Пульс зашкаливал. Он яростно целовал бархатистые изгибы мышц, хотя в голове вспыхивали яркие картины того, как зубами рвет горло противнику, как алая кровь заливает щеголеватую одежду, как расплескивается по полу… В багровой пелене желания, не видя ничего перед собой, он на ощупь спустился ниже, разрывая шелковистую ткань рубашки. Кожа на груди была бледной, словно матовой, редкая поросль волос уходила дорожкой вниз под одежду. В приоткрытых губах сверкнула полоска зубов. Как зверь он прикусил кожу под ключицей, и Лев над ним взвыл от боли. Холеные руки впились в волосы и с силой попытались оторвать Кобу. - Остолоп…мне больно, - зарычал Троцкий. – Не смейте так больше делать! - Я хочу этого, - оскалился Иосиф в ответ. Ему отчаянно хотелось оставить пару багровых пятен на груди Льва, до крови прикусить соски, так, чтобы в уголках ледяных голубых глаз выступили слезы. Но садистские желания были сметены тем, что трибун, ухватив его за волосы, буквально проволок его за собой к застеленной двуспальной кровати. Кинув Кобу поперек нее, Лев в мгновение ока вскарабкался сверху, прижав кавказца к жесткому матрасу. - Хотеть вы будете в ином месте и с другим человеком, - вновь менторский, насмешливый тон. – Я вижу, вы любите боль. Думаю, смазка вам тоже не понадобится. Иосиф весь забился, когда тонкие пальцы стягивали с него галифе вместе с бельем, как холодный воздух нетопленной комнаты коснулся обнажившейся кожи. Лев крепко держал его, не давая двинуться с места. Зашуршала ткань расстегиваемых брюк, а следом к раздвинутым ягодицам прижался уже знакомый обрезанный член. Если бы он действительно не хотел этого, Коба бы точно сбросил с себя еврея. Но запретная, шальная мысль о предстоящем не давала ему покоя. Он прикрыл глаза и к своему удивлению бессознательно подался навстречу. За одно только надменное хмыканье позади себя он был готов убить Троцкого, но тут же все потонуло в незнакомом, надсадном ощущении. Лев медленно протиснул внутрь него головку и, удостоверившись, что товарищ не рычит от боли, вошел до конца. Плоть плотно обхватила его, сжав в своих объятиях, отчего он только и мог, как сдавленно застонать. Справившись с нахлынувшим наслаждением, он до конца расстегнул френч с изгаженной рубашкой и, сняв, кинул подле них на кровать. А дальше лег поверх распластанного, застывшего Иосифа и, повозившись с пуговицами, обнажил его плечи. Разной высоты, темные, в точках угрей, они были точно не самым прекрасным зрелищем, которое доводилось видеть Льву. Однако в тот самый момент он весь содрогнулся и, обхватив их руками, с яростным желанием вцепился зубами в загорелую кожу. Коба напрягся, ему на мгновение стало не по себе, но стоило Троцкому продолжить двигаться, он начал мало помалу растворяться в грубых фрикциях. Член начал твердеть, и маленькая ладонь вдруг обхватила его и принялась грубо ласкать его в такт движениям. Она скользила все быстрее и быстрее, отчего партиец, тихо постанывая, все исступленнее насаживался на проникающий в него орган. Ему это нравилось, до боли, до мерзейшего чувства собственного унижения, но все же…он сходил с ума и мысленно умолял Льва двигаться чаще. Оргазм накрыл его почти сразу, когда Лев сжал ладонь на самой головке. Захлебываясь стоном, Иосиф откинул голову назад, чувствуя, как Троцкий впивается зубами ему в плечо. Он блаженно вздохнул, опускаясь в недра жесткого матраса и сбившихся простыней. Одновременно с этим Лев отстранился от него и сел рядом. Отдышавшись, Коба приподнял голову. - Ты не кончил? – хрипло спросил он, глядя на все еще возбужденный член Льва. - Я достаточно долго держусь. Обрезание оказывает неоспоримую услугу, - улыбнулся Троцкий в ответ. – Так что приготовься. Внезапно Иосиф перевернулся на спину и, очутившись около Льва, сел. Карие глаза его неотрывно глядели на трибуна. - Снимай… - провел он рукой по штанине галифе. - Хочешь взять меня? – вздернул бровь оратор. – Ну что ж, вы того заслужили, товарищ Сталин. Скинув сапоги, он избавился от галифе, белья и портянок и, обнаженный, лег навзничь обратно на кровать. Коба не мог отвести взгляда. - Будете также пялиться на меня? – снисходительно вопросил Троцкий. – Признаться, я был лучшего мнения о ваших половых способностях. - Зато я не забыл вашей чудной слабости, - рука скользнула между расставленных ног, и когда пальцы коснулись сжатых мышц, Лев тотчас отполз. - Послушайте, я не намерен терпеть ваши вялые ласки. Иначе оргазм станет сегодня величайшей роскошью, - вопреки саркастическому тону, тело предавало его. Иосиф догадался об этом по проступившему румянцу. - Ты врешь себе, - прошептал он, придвинувшись к Троцкому. – Одно дело трахаться, а это совсем другое… Пальцы вновь почти невесомо касались раздвинутых ягодиц. Они медленно описывали круги, аккуратно щекоча и лаская. Хрустнули суставы сжавшихся кулаков. - Нет, - выдохнул Лев, сдвигая ноги. – Мне этого не нужно. Я не хочу… - А если я буду облизывать тебя? - выдохнул Коба. Голубые глаза округлились, и вопреки здравому смыслу в них расплескалось смущение напополам со страхом. - Я не хочу, - голос, великолепный голос трибуна Революции дрогнул. – Не надо…Пожалуйста. И стоило лишь почти робкому слову сорваться в тишине комнаты, Иосиф с силой развернул его к себе и, разведя ноги, припал лицом к разгоряченной коже. Лев дернулся, попытавшись отстраниться, но когда язык скользнул по сфинктеру, он, прижав ладони к лицу, громко и отчаянно застонал. Каждый из крайне немногочисленных моментов, когда любовники делали с ним подобное, он заживо сгорал. Как от стыда, который являлся из неоткуда, так и от всепоглощающего острого наслаждения. Это было его тайной, той, что он не хотел выносить даже на суд людей, с коими разделял постель. Должно быть, от того, что мужчине не престало столь бурно реагировать на прикосновения. Каждый раз он видел взгляды других. Откровенно насмешливые, удивленные. Поэтому когда Иосиф дернул его на себя, он был готов ударить его снова, лишь бы не оказаться в таком положении. Но все было проиграно. Коба обвел мышцы языком, чувствуя, как они задрожали, как сжались на самом кончике. В то же время его уши заполнил громогласный, жалобный стон. Лев весь содрогнулся, выгнувшись. Но довольствоваться этим – слишком ничтожно, он проник чуть глубже, преодолевая сопротивление. Неспешно просунул язык дальше, скользя по слизистой. Троцкий сжимал в пальцах скомканные простыни. Он знал, что до пика далеко, но с тем же бороться с нахлынувшим чувством уже не мог. Откинувшись на жесткий матрас, он вцепился зубами в ладонь, сдавленно крича. Эти крики всегда были его позором. Но сдержать их было смерти подобно. Иосиф устремился дальше, двигая языком из стороны в сторону, раздражая нервные окончания. По телу прошла судорога. Коба поднял глаза, чувствуя, как член снова начинает наливаться кровью. Если бы у большевиков существовало понятие души, то он без раздумий продал бы ее лишь за то, чтобы лицезреть это. Картина, достойная лучших мастеров реализма. Бледное лицо побагровело, волосы, растрепанные и смоченные потом, упали на лоб. И эти крики…Сдавленные, захлебывающиеся, в этом весь Лев Революции, его энергия, его сущность. Он был прекрасен в этот момент, и когда ладонь с отчетливыми следами зубов опустилась обратно на кровать, ничего больше не мешало им воцариться в тишине царицынской ночи. К черту все предрассудки и опасения, что их услышали бы. С силой проникая языком внутрь столь желанного и разгоряченного тела, Иосиф отчетливо понимал, что не чувствовал прежней неприязни ко Льву. Ненависть ушла, испарилась. Осталась обжигающая волна, омывавшая его изнутри. И это было великолепно. Вдруг мышцы рефлекторно сжались, и, задрожав, Лев закричал громче. Лишь, когда он обмяк, мокрый от пота и обессиленный, Иосиф подлез к нему. - Что я говорил, - выдохнул Коба, - тебе просто надо дать волю себе… - Это в первый и последний раз, - переводя дух, ответил трибун. - Не думаю. Вы уйдете к себе? Или останетесь у меня, почитаете сметы? - Пожалуй, я засну, а утром почитаю, - отмахнулся Лев, натягивая на себя простыню. Иосиф скептически ухмыльнулся в ответ: - А господа офицеры не подумают о вас плохо, если вы покинете именно мои покои? - Я всегда встаю рано. Поэтому ничего удивительного, если я зашел к вам. Следовательно, - Троцкий усмехнулся, глядя во внимательные карие глаза, - приготовьтесь. Можете, когда я засну, даже начать сжигать документы. - Боюсь, вы не заснете… - Есть идеи, товарищ Сталин? - это снова вызов. Неприкрытая издевка, распутный взгляд, кровь обернулась жидким огнем. Это была игра, естественно, это была она. Но какой сладостной, острой, обжигающей являлась она в эти ускользающие часы в Царицыне. На следующий день, проведя глобальную инспекцию, в пух и прах разругавшись с Ворошиловым и Митиным, Троцкий покинул город. Поезд предреввоенсовета уходил на северо-восток.