Fruit tea

— Надо же, как похож… Вскользь брошенная кем-то фраза, вероятно, такая же пустая и лживая, как и тот, кто освободил её, отправив в путешествие по воздуху до полного растворения в бесконечных потоках невидимой глазу информационной паутины, оплетающей каждую существующую молекулу. Ничего не значит, но отчего-то цепляется где-то внутри, пуская корешки глубоко в сером тумане подсознания, и все-таки находит дорогу наверх, впиваясь острыми шипастыми щупальцами в воспаленный стабильностью окружающей жестокой реальности мозг. Похож? В голове пульсирует, всплывшая откуда-то из глубин памяти фраза, «По образу и подобию…», отравляя жалкие минуты спокойствия. Подросток напряженно вглядывается в собственное отражение в поисках сходства и ужасается, когда видит или думает, что видит его. Он не хочет быть похожим. С этим нужно что-то делать. — Какого дьявола ты там так долго делаешь? — резкий окрик за пока еще закрытой дверью ванной. — Дрочу, — громко огрызается мальчишка, впервые за долгое время нарываясь осознанно. Грохот двери о стену. Красные пятна боли. Отрывистые крики, не несущие смысла, заученные до скрипа в извилинах: не смей, мне, дерзить, гадёныш. Один и тот же состав. Один и тот же порядок. Разбитая губа теряет чувствительность, опухает и начинает синеть, совсем не реагируя на движения языка по ней. В раковине кляксы крови. Стойкий привкус меди во рту, словно жевал провода. На щеках — высохшие слезы. И только в глубине жемчужно-голубых глаз неуместное, не вписывающееся в картину облегчение. Не похож. — С чего ты упал на этот раз, Лейхи? — Двери такие коварные… Хуже всего с руками. Худая узкая ладонь, длинные пальцы, полукруглые лунки ногтевых пластин… Похож? — Никак не налюбуешься на свой маникюр, Лейхи? Голос светловолосой бестии сочится сарказмом. Ярко-красные безупречные губы изгибает усмешка. Айзек ухмыляется в ответ, тянется через весь стол, чтобы подцепить каплю соуса с блинчика на тарелке Рейес, и нарочито медленно снимает сладость с пальца широким влажным движением языка. Эрика недобро прищуривается. Она, может, и простила бы кудрявому эту выходку, если бы палец, который тот так художественно облизал, не был средним. Дерек, спустившись на грохот разлетающейся мебели, разгоняет сцепившихся волчат по углам, раздав каждому по профилактическому подзатыльнику. На кухне снова воцаряется мирная тишина. Альфа зевает в кулак, наливая себе кофе. Эрика победно скалится, демонстрируя ровные клыки. Айзек, весь всклокоченный и почему-то в помаде, меланхолично дожевывает разбухшие от молока хлопья, держа ложку в левой руке и прижимая к груди регенерирующую правую, сломанную в короткой схватке, и совершенно не ощущает себя ни обиженным, ни проигравшим. Лейхи поднимает голову, отрываясь от учебника по истории, когда перед его носом на покрытые печатными знаками страницы падает что-то, завернутое в нежно-розовую бумагу с безумными мультяшными сердечками и перевязанное кислотно-розовой ленточкой. — И что это? — волчонок взвешивает продолговатый сверток на ладони, игнорируя вызывающе не-мужскую упаковку. — Подарочек, — невинно улыбается Рейес, пряча под длинными ресницами озорных чертенят. — Открывай, пушистик, не тупи. Айзек прищуривается, предполагая какую-то пакость, но тут же безжалостно рвет в мелкие клочья обертку, а после вопросительно выгибает бровь, рассматривая плоский двусторонний напильник с деревянной ручкой. Эрика смеется. В гостиной как-то чересчур долго слишком тихо. Дерек отвлекается от чтения, чуя в отсутствии привычного грохота и рычания какой-то подвох, и окидывает стаю внимательным взглядом. Бойд, лениво развалившись в углу дивана, спит под мельтешение картинок на экране телевизора. В другом углу того же дивана Эрика, изящно закусив нижнюю губу, подтачивает напильником когти сосредоточенно-серьезному Айзеку. Альфа трет лицо ладонью, пытаясь найти увиденному логическое объяснение, но, не преуспев в этом, возвращается к своей книге, решив не вмешиваться. — Ты не похож на него. Совсем не похож. Шепот на грани слышимости. Губы едва касаются ушной раковины. Светлый локон, выбившийся из прически, мягко щекочет скулу. В сером тумане подсознания засыхает последний колючий корешок, скукоживаясь и рассыпаясь в прах. — И завязывай торчать в ванной столько времени, Лейхи. Или кто-то рискует получить на Рождество карманное зеркальце, — обещает Эрика и легко прикусывает ухо волчонку, получив в ответ беззлобное хмыканье, подозрительно напоминающее что-то вроде «ох и зараза же ты, Рейес».