Нельзя обвинять гравитацию в том, что люди влюбляются.
© Альберт Эйнштейн
Любить — значит видеть чудо, невидимое для других.
Чудо зарождается внутри, оно мерцает ярче ослепляющих цирковых софитов, ледяным светом обводящих утрамбованную арену. Любовь множества зрителей, что пожирают взглядом каждое движение, каждое умелое маневрирование атрибутов в руках фокусника заставляет чувствовать тепло. Восторженные восклики заставляют чувствовать себя нужным — чем-то особенным в этом мире — незаменимым.
Это ощущение благоговения дарит лёгкость полёта, ты чувствуешь твердость арены под ногами, но душой касаешься центра купола над головой. Оно дарит счастье, словно подарок судьбы за все изнуряющие тренировки давно заученных трюков, за перетянутые до посинения бинтами травмированные кисти.
Ещё с детства я мечтала об этом.
Видеть улыбки детей, ловить восторженные взгляды и улавливать вздохи восхищения. Это была моя мечта, что казалась неисполнимой. Ещё пять лет назад я и представить не могла, что буду стоять здесь, пожираемая многотысячными взглядами зависти и восхищения.
Медленно оборачиваюсь на трибуны, осматривая первый ряд. Несколько школьников изумлённо перегнулись через порог, девочки с искрами из глаз пожирают мой вельветовый костюм взглядом. У них горят глаза, пылают щеки и стучит от нетерпения сердце, а широкие лучистые улыбки заставляют улыбаться в ответ.
Делаю игривый реверанс, махнув рукой. Из рукава волной рассыпаются бесчисленные блестки. Галактика развивается по мою сторону от трибун, блестящие планеты зависают и пылают в воздухе, озаряя тёплым светом лица детей.
Это сравнимо с трепещущими бабочками в животе, тепло матери, обнимающей за прохладные плечи или прикосновение пушистых перьев тех самых белых голубей к щекам, что воздушными хлопьями разрушили своими крыльями мой космос. Эта белоснежная буря сметает блестящий порошок, касаясь его своим мягким пухом. Птицы взмывают ввысь, заставляя зрителей восторженно кричать, а ладони беспрестанно соприкасаться друг с другом.
В
его руках игральные карты распускаются благоухающими лилиями, белые лепестки обвивают тонкие пальцы, присыпая невесомой пыльцой. На губах сияет завораживающая улыбка, заставляя судорожно вдыхать накаляющийся с каждой минутой воздух. Касается кожаной перчаткой покрасневшей от смущения щеки незнакомки, выуживая из загривка волос водопад разноцветных лент, что хлопками развиваются на ветру.
Несколько метров яркого счастья оборачиваются в коконы, из шёлка выпрыгивают юные гимнастки, обнимая иллюзиониста за бархат смокинга. Он разводит руками, делая завораживающий взмах палочкой; костюмы меняют цвета, арена сияет всеми мотивами радуги, оркестр громогласно вершит свою мелодию.
Я чувствую, как
он трепетно касается моей талии, прижимая к себе.
Кожа полыхает ярким алым пламенем, невидимым ни одному из любопытных глаз этой беснующейся многочисленной толпы зрителей.
Я чувствую, как те самые воздушные птицы делают взмах крыльями в моей трепещущей от ощущений душе, как сердце связывают приятные железные цепи покорности, а грудь шумно вдымается, словно в мире заканчивается запас живительного кислорода.
Я будто не могу дышать, незаметно хватаюсь ладонью за его плечо и умираю; он обнимает с такой нежностью, чувствую пульсирующее сердце фокусника сквозь корсет, почти теряю сознание и создаётся ощущение, что ноги перестают держать. Не даёт упасть сильная рука, обвивающая талию и оставляющая ожоги в месте прикосновений.
Этот пожар и поток чувств длится долю секунды, но по ощущениям всю
жизнь. Словно я уже мертва и сгораю в адском пламени, что заставляет лишь шумно дышать и хвататься руками за спасательный круг.
Он мой спасительный круг и мой вершитель судьбы. Тот, по воле кого я могу покинуть этот мир и воскреснуть, осыпаться на землю пеплом или вознестись ввысь свободной птицей.
Он моя клетка и мой ключ к спасению.
Касается рукой в перчатке, на мгновение снимая цилиндр. От волос опьяняюще пахнет гелем; радуюсь тонне макияжа за то, что скрывает красноту огненных щёк. Последняя умопомрачительная улыбка залу и взмах плаща, закрывающего нас обоих с головой.
Прижимает к себе ближе, а я чувствую самую сильную вспышку за этот вечер — не радость от выступления, улыбок школьников или восторженного шума неутихающих аплодисментов, а благоухающие и любимые пионы, расцветающие в моем сердце…
