Вдоль смерти и смерти навстречу

Пересушенные склеры теперь слезились, влага слипала ресницы, зрение слегка плыло. Каждый раз, как режущие молнии чужой силы бьют по глазам – это невыносимо. И каждый раз почему-то глаза именно – любимая мишень злых, будто раскаленная добела, до мертвенной неоновой голубизны колючая проволока, разрядов. Они пробивались прямо в мозг, в его мягкие, серо-слизистые ткани, закорачивали потоки нормально-слабых импульсов, сминая и останавливая почти все жизненные, и уж точно все мыслительные процессы, так что мир воспринимался осколками разбитой мозаики, коллажем отдельных кадров, неясных, плохо проявленных. Квикенинг – штука крайне неприятная, смертного он бы убил, Дункан с удручающей регулярностью думал о том, что бессмертные выдерживают его лишь потому, что бессмертны. Единственное, что иногда во время него получается сделать – это кричать на последнем выдохе, не слыша себя. Сделав долгий, глубокий, захлёбывающийся вдох, он почувствовал, как резко и неприятно пахло здесь разогретым металлом, пережженной пылью и горелым пластиком – один из оборвавшихся и упавших с верхотуры проводов лежал на бетонном полу в поле зрения, так что Мак его видел сквозь спутанные влажные пряди, завесившие лицо; неряшливый пучок медных жил в белой и чёрной обмотке ещё слегка дымился... почти рядом с катаной. Дункан даже сквозь дикую боль и судороги услышал, как жалобно она звякнула, падая на бетон, когда рукоять выпала из ладони – возмутительное неуважение к мечу, прежде МакЛауд никогда такого не позволял, и за это стоящему в самой немужественной позе – на четвереньках – горцу было стыдно, а вот за то, что чуть дальше в луже крови валялось безголовое тело – ничуть. Бой был честным, старый хищник Золтан Тот просто получил своё, за что боролся, как говорится, на то и напоролся. «То» оказалось маклаудовской катаной… А боролся, надо сказать, волчара Тот с полной самоотдачей. – Мак не мог не усмехнуться невесело, подбирая правую ногу и становясь на одно колено кое-как: – С учётом только что состоявшегося квикенинга, устойчивое выражение приобретало дополнительный смысл, и можно было без всяких сомнений утверждать, что в этой последней для него схватке злобный венгр действительно отдал всего себя. Первая попытка встать оказалась неудачной – ноги ещё тряслись от слабости, и шотландец снова оказался на карачках, отдувая упавшие на лицо влажные от пота пряди – заколка, видимо, слетела во время боя на верхней галерее и закатилась куда-то. Сделав ещё пару глубоких вдохов, Дункан всё-таки встал. Взгляд упал на откатившуюся от тела голову – на породистом лице не самого последнего из бойцов Европы так и застыл волчий оскал. Что ж… туда и дорога, – горец отвернулся, чтобы сделать десяток шагов в противоположную сторону и поднять собственный меч. Всего десяток шагов – но каждый будто поднимал его самочувствие и настроение на градус, подобно глотку шампанского – сила так и бурлила, переполняя организм, Мак поймал себя на том, что эйфорически замурлыкал какой-то популярный мотивчик, пряча катану под плащ… и испугался самого себя: опьяняющей радости от убийства он тоже не испытывал прежде никогда, разве что… разве что когда словил Тёмную Передачу. Нет. О нет, только не это! Не сейчас… в прошлой схватке было то же самое, то же маниакальное почти удовольствие от. – Дункан неосознанно ускорял шаг, и лишь миновав ворота полузаброшенного ангара, понял, что бежит к машине. – Что-то не так… что-то давно не так, и это забирало исподволь, скручивало почти ломкой. Если бы было у кого спросить… если бы Митос был в пределах досягаемости хотя бы телефонным звонком! – горец захлопнул дверцу машины и положил ладони на руль, уставившись в лобовое стекло почти невидящим взглядом. Вообще-то Митос был в досягаемости телефонного звонка – только не маклаудовского, а его Наблюдателя – Джо Доусона, с которым у Старейшего сложились весьма теплые отношения. Именно по его звонку (в который раз за несколько недолгих лет знакомства) бессмертный покинул уютное убежище на Бора-Бора и вернулся в не шибко солнечный Стокгольм. Имея действующую оперативную связь с бывшим скромным исследователем, Доусон не злоупотреблял доверием и звонил лишь в крайнем случае: если их общий знакомый вляпывался в неприятности, из которых самостоятельно или с помощью своего Наблюдателя выпутаться был не в силах. Забавно, Митос быстрого реагирования – примерно так это выглядело, если обобщить. Вот и сейчас, вытряся из смертного всю возможную информацию, вечно юный уверенно копался в замке входной двери, дабы проникнуть в обустроенное нутро баржи (да что ему, Маку-то, на суше не сидится?) предпочтительно незамеченным. Замок сопротивлялся вяло и вскоре щелкнул, пропуская беспринципного взломщика, который, впрочем, не повредил ничего, просто открыв засов. Захлопнув за собой дверь, словно ничего и не было, Старик устроил в углу помещения свою обувку, повесил плащ на первый попавшийся крючок, и, деловито порывшись в поставленном у дивана рюкзаке, извлек масло особого состава, коим принялся монотонно полировать свой меч, с медитативным спокойствием дожидаясь хозяина баржи. Если все настолько плохо, как считает Доусон, оружие в ближайшей досягаемости будет полезно, хотя бы в воспитательных целях. Все-таки, видимо, МакЛауд сколько-то взрослел, и его «игрушки для выросших мальчиков» менялись, становились менее… раскрашенными и заметными. Щёгольский кабриолет, на котором рассекал счастливо влюблённый секуоверско-парижский антиквар, остался, естественно, в прошлом. Теперь, двадцать лет спустя, (почти как у Дюма), машина была куплена по принципу – не светимся, ездим на том авто, которое производится в стране проживания… временного, конечно, как обычно, временного. Но и машина – респектабельный Volvo S80, и жильё – столетнего возраста списанная и отреставрированная баржа, стоящая на приколе у одной из набережных Стокгольма – грели и отроду бережливую шотландскую душу, и разбуженное когда-то Кристин тщеславие в отношении престижных вещей тем, что выглядели они гораздо дороже, чем стоили на самом деле. Только радость сейчас была не спокойным и глубоким удовлетворением собственника, понимающего ценность покупок, а... слишком острой, как у ребёнка, получившего подарок на Рождество. С некоторым оттенком нервозности, как и прочие чувства. Поворот, однако, получился ещё более плавным, чем Мак рассчитывал, потому что на автостоянке неподалёку от набережной снова накрыло Зовом, да так мощно, аж на мгновение в глазах потемнело. Быстро же его вычисляли… Неужели Тот выслеживал его не в одиночку, на пару с кем-то? Странно. Прежде злобный венгр не был любителем загонных охот... как и никто из них, прирождённых индивидуалистов. Останется же только один, каждый сам за себя, так что… Кто отдаст возможный трофей потенциальному сопернику? Значит, старине Золтану сели на хвост прежде, чем он нашёл заклятого врага. Удивляться нечего – ценна, чёрт возьми, голова последнего бессмертного из клана МакЛаудов, и получить её желается многим. Хозяин пока ещё этой лохматой головы выскочил из машины, как пробка из бутылки шампанского. Дверца хлопнула так, что солидное изделие шведского автопрома возмущённо содрогнулось. Дункан огляделся ненавязчиво, но на стоянке было пусто, в смысле – безлюдно. Путь к набережной и барже – прогулочным шагом, с такой же незаметной оглядкой, не выявил ничего опасного, то есть никого. Ни единой фигуры в плаще – только пара подростков в курточках и мамаша с ребёнком в таком же коротенькой ветровке, под которой не то что меч, нож перочинный не спрячешь. Но Зов не смолкал. Та-а-ак... проникновение со взломом, вот что мы имеем, – нахмурившись, пробежавший по сходням Мак задумчиво покачал открытую дверь палубной надстройки – даже не всей рукой, а только пальцами. Та не скрипнула, но жалобно вздохнула волной шевельнувшегося осеннего воздуха, погладившего горца по смугловатому лицу. Наглый грабитель (грабитель ли?) даже не удосужился скрыть следы своего пребывания… или само пребывание. Впрочем, его так и так не скроешь – шотландец привычно отвёл полу плаща, доставая катану. Хорошо, что он не видел своей улыбки в те моменты, когда плавно, скользяще двигался через капитанский мостик – она была весёлой, но не доброй, озорной, как обычно во время схватки, но это было злое, высокомерное озорство. Хорошо, что Дункан не видел себя, он бы обеспокоился ещё больше, узнавая кого-то, уж больно напоминающего Тёмного Мака… а так – он углядел в большой гостиной с диванами спину кого-то, донельзя напоминавшего одного вечного скромника в мешковатых свитерах. – А предупредить ты, конечно, забыл, – крайне ехидно предположил МакЛауд. – Зато не забыл отмычки. Знакомый до боли Зов ощутился весьма скоро, мелькнув где-то вдали, принялся деловито приближаться. МакЛауд спешил не торопясь, следуя совету Октавиана Августа, которого, разумеется, не знал, но его действия прекрасно отражали сентенцию полководца. Замерев на миг, Митос продолжил лениво наводить красоту на и без того заслуживающий внимания и восхищения меч – не первое оружие Старейшего, но однозначно самое любимое и удобное. Бессмертный очень надеялся, что не придется пускать его в ход, все же Дункан, хоть и потерял безвозвратно титул «лучшего» из знакомых Старику бессмертных, но оставался учеником для последнего. Терпеливое ожидание наглого грабителя было вознаграждено явлением Бойскаута народу в лице одного старого бессмертного, коему опять «посчастливилось» прикрывать эту шотландскую задницу от всего и вся, включая самого представителя клана МакЛаудов. Незаметно напрягшись от шуршащего звука доставаемого оружия, бывший исследователь, бывший Адам Пирсон и бывший Всадник Смерти лишь остановил ритмичное скольжение тряпочки по лезвию и оглядел внимательно результат своей работы. – Что поделать, если от тебя приглашения не дождешься, – отозвался мужчина с ухмылкой, – в холодильнике есть пиво. Вкладывать меч в ножны так, «что не можно глаз отвесть» – с крохотной изящной задержкой перед коигути, а потом, когда клинок нащупал вход, длинным, плавным движением до самой цубы – одно из самурайских умений, которому МакЛауда тоже обучили в своё время. Он, хоть и принимал основные постулаты Пути Воина, и истово им следовал, даже когда не знал о них ни сном, ни духом, иные полусуеверные установки считал издержками лишней, неразумной уже свирепости: например, что меч, коли уж он покинул ножны, должен непременно напиться крови. Даже в теперешнем ненормально-воинственном состоянии Дункан считал это бредом и был уверен, что сегодня его катана выпила свою вампирскую норму, и никакой жажды более не испытывает. В отличие от него самого. Доверчиво, может быть, даже чрезмерно доверчиво сидящий спиной Старейший не увидел этого великолепного представления для одного зрителя, зато прекрасно услышал тонкий шорох убираемого оружия, от чего немного расслабился, неслышно выдохнув: значит, не все еще потеряно, раз ученик сумел сдержать приступ кровожадности. Может, на этот раз удастся избежать неприятностей? – Пиво – это прекрасно. – Ехидство, несмотря на пробудившееся (пробуждающееся?) миролюбие, и не думало покидать голос Мака, потому что он был теперь задет ещё и словами долгожданного гостя. – И поскольку оно есть в холодильнике, это как бы… – шотландец выделил словечко-паразит, давая понять, что это и не паразит вовсе, – говорит о том, что твой приход предполагался, поскольку там твой любимый сорт, если бы ты соизволил это заметить. – Дункан устало запахнул полу плаща, не раздеваясь, прошёл к Митосу и, отодвинув стул, тяжело сел напротив. – А если бы тебе так не горело исчезать внезапно, ты получил бы официальное приглашение и вторично. – Кофейные глаза блеснули насмешкой, за которой пряталась обида. – Потому однажды я уже его озвучивал… здравствуй, склероз не мой. Честно говоря, Митос не соизволил заметить наличие оного в указанном месте, хотя бы потому, что в холодильник маков не лазил, лишь предположил как само собой разумеющееся, что пиво там всенепременнейше должно быть, эдакая аксиома жилища сурового горца. Впрочем, Старика такая забота порадовала, пусть бывший Смерть виду и не подал, как ему приятно, что ученик его ждал. Возможно, счел непедагогичным при данном стечении обстоятельств. А может, просто не привык, что кто-то действительно может… будет его так ждать: хлебом-солью, пивом-миром. – Здравствуй, Дункан, – улыбнулся мягко с лукавой усмешкой и веселыми морщинками в уголках глаз наглющий долгожданный взломщик, отставляя меч и шутливо касаясь кончика горцевского носа – «волшебной кнопки» указательным пальцем. Совсем как тогда, на острове... – Здравствуй, друг, – вполголоса отозвался горец, накрывая рукой ласкающую руку вечно-юного. – Чертовски рад тебя видеть. Какими судьбами? Вообще, даже захлёстывай Мака кровожадность и в десять раз большая, Митос стал бы последним в списке на обнажение и пускание в ход легендарной катаны. Даже то, что Старейший, коротая время ожидания, на выпавшем досуге меч точил, как-никак, а не шарфик вязал, для Дункана дела не меняло – мало ли у кого какое хобби, тем более, и сам МакЛауд этим увлекался, очень, между прочим, умиротворяющее занятие – делать такое вжик-вжик, молоточком специальным легонько… и маслицем мяконько… и то сказать, что успокоит лучше, чем уверенность в том, что ухоженное-удоволенное оружие не подведёт? Вот то-то. Ещё и то, что бывший Адам Пирсон, менявший имена, но не перестававший казаться таким трогательным, сидел спиной, никогда не позволило бы горцу напасть первым, даже появись к тому веская причина. А уж стоило ему обернуться с той самой, необычайно тёплой и чуть лукавой улыбкой, которую Мак помнил с момента первой встречи со Старейшим, как помнят самое дорогое, сразу уходящее в копилку сокровенного, обида шотландца испарилась мгновенно. На душе стало светло… почти как надо. И… вдруг навалилась усталость, занимая место уходящего возбуждения. МакЛауд непритворно радостно улыбнулся, не вставая со стула – появление Митоса стало светлым пятном, хоть чем-то хорошим, долгожданной и желанной остановкой в тошнотворной кровавой карусели. Шарфики – шарфиками, благо сие искусство неведомым для Старика не было, однако при наличии в обозримой округе парней с мечами спицы – не лучшее оружие. Впрочем, показная уязвимость свое дело в отношении одного конкретного горца свое дело сотворила, обезоруживая МакЛауда. Самое интересное, что на всем протяжении своей жизни Митос знавал только четверых бессмертных, к которым безбоязненно готов повернуться спиной, не опасаясь удара – Коди, Клавдий, сам Дункан и Дарий. – Попутными ветрами, – чуть улыбнулся мужчина, мягко поглаживая большим пальцем по колюче-небритой щеке шотландца. – Ты прямо как Мэри Поппинс – ветром приносишься… непредсказуемо и внезапно, – без особого энтузиазма пошутил МакЛауд, опуская ресницы, и тем благодаря за нечаянную, крошечную, но такую важную ласку. – А зонтик где? – Зонтиком не повоюешь, – ухмыльнулся бессмертный, – я тебе не Майкрофт Холмс с ядерным чемоданчиком всея Европы под подушкой. Дункан понимал, что выглядит сейчас малопрезентабельно – лохматый, грязный, в кровище своей и чужой, которую, слава богу, пока не видно под извоженным в пыли и машинном масле плащом, усталый непривычно (хотя вроде как силу взял, и должен быть бодр и свеж, как огурец), непривычно же издёрганный… жуть, короче. Отнюдь не картинка модного журнала, пусть даже в разделе бруталов. Да, это воплощение хрестоматийного паладина во время Сбора держалось весьма неплохо, но вряд ли таковое хрупкое равновесие сохранится без постороннего вмешательства. А справиться с двинувшимся по фазе мечником без особо-разрушительных последствий мало кому по силам, например, ему, Старейшему из ныне живущих бессмертных. В отличие от основной массы неумирающего нормально населения земного шарика, у бывшего Всадника были кое-какие соображения, например, о перенаправлении разрушительной энергии и смены ее полярности путем… иного приложения сил, менее летального. – Джо волнуется за тебя. «Я тоже, но, в отличие от Доусона, у меня есть план действий». Внешний облик горца не слишком беспокоил Митоса, ему и самому доводилось принимать еще более непрезентабельный вид, танки грязи не боятся, так, вроде? – Джо всегда волнуется, – Дункан повёл плечом, – дело его такое. Горец вовремя умолк, деликатно не брякнув, что толку от этого беспокойств порой чуть. Когда пришёл Ариман, они, и Джо, и сам Митос тоже волновались за него, о да. При воспоминании об этом со дна и так-то перебаламученной души поднялось горькое чернильное облако обиды – тогда ему тоже никто не поверил, единственным, чего он дождался от друзей в ситуации тотального пата, стала милая аксиомка: «ты больной на всю голову, мы поможем тебе… лечиться от безумия». Очень, очень дружеское поведение, ничего не скажешь, объявлять загнанного многовековыми обстоятельствами, впитанным с молоком матери долгом и с детства вбитыми в мозг пророчествами о том, что он неотвратимо обязан будет совершить в назначенный срок, опасным безумцем. Дункан коротко вздохнул, раздув ноздри. Это болело до сих пор: тогда они просто оставили его, оставили наедине с бедой, наедине со смятением, лишь подливая масла в сомнения, а реальная помощь... должно быть, она ждала его в сумасшедшем доме?.. – Ты тоже считаешь, что мне нужна нянька? – ещё не поднимая взгляда, тихо спросил Дункан, сжимая руку Старейшего сильнее, чем хотел. – Или снова видишь необходимость в смирительной рубашке? Не очень-то мирно получилось… может, и не надо так. – Разумеется, – хмыкнул Старейший, возводя очи к потолку, дескать, неужто сам не догадываешься, – и я прекрасно справляюсь, не находишь? Маленькая ремарка, показывающая, из-за кого, собственно, мужчина сорвался с места и в весьма опасное время, как для себя, так и для окружающих, аллюром метнулся к одной известной в скромной компании барже. Дункан все еще переживал о Ричи, и Старик вполне понимал, почему, но тот бой... Ариман – это не темная передача – это личный демон Дункана, тут никто из его друзей ничего не мог поделать, кроме как надеяться, что шотландский дух окажется достаточно крепким. К тому же, бывший Всадник не верил в абстрактное зло, силу, находящуюся вне человеческой души. А последнее – слишком тонкая материя, чтобы все, кому не лень, туда лазили в сапогах, пусть и по приглашению. Есть вещи… моменты, которые нужно пережить самостоятельно.