Вдоль смерти и смерти навстречу

Вспомнив о долге гостеприимства, Мак вскинул тёмные, обведённые тенью, пересохшие глаза с видимыми сосудиками на белках, попытался улыбнуться в ответ: – Ты голоден? Я приготовлю… Ему самому безумно хотелось жрать, спать и в душ, вернее – в обратном порядке. Он выпустил пальцы древнего, поднимаясь со стула так же тяжело, как сел. – Сейчас. Подождёшь, я только кровь смою? – распахнув плащ, Мак мельком показал зияющий ржавой и заскорузло-царапающей улыбкой поперечный разрез на свитере. – Уже зажило… только смыть... скребёт. Кожу на животе действительно неприятно скребло краями рассечённого грубошерстяного полотна, пропитанного высохшей кровью. Не успей МакЛауд отклониться почти по-матричному, (сам теперь дивясь – как так смог-то?!), и в виде безголового трупа в заброшенном ангаре валялся бы вовсе не Золтан. То есть валялся бы, да не Тот. – Жестковато ухмыльнувшись, шотландец запахнул полу. Ранения в печень на сантиметр-полтора глубже временно летальны даже для бессмертных. Во всяком случае, на тот срок, которого хватило бы злобному венгру, чтобы впервые на арене проделать фокус «секир-башка Дункана МакЛауда из клана МакЛаудов». С последующим световым шоу умеренной неповторимости. – Иди в душ, я тут ...сам справлюсь. Не беспокойся, – хлопнув шотландского паладина по плечу, мужчина деловито осмотрелся, вспоминая, где что Мак хранит, дабы приготовленное было не только съедобным и более-менее вкусным, а с претензией на изысканность. Сейчас каждый пережитый день можно праздновать как победу на пути к выживанию. – Майкрофт? – туповато переспросил шотландец, выворачиваясь из будто бы липнущего к широким плечам плаща, который норовил на них и остаться. Мысли у горца, по правде говоря, сейчас были коротковаты и совершенно не желали разворачиваться, как промокший насквозь, да ещё и в чём-то липком-вязком павлиний хвост. Никакой тебе красоты и богатства мышления, одно огрызочное (и в смысле убогости, и от слова «огрызаться», по причине пропитанности неосознанным раздражением) удивление – почему, мол, Митос сравнивает себя со старшим из братцев Холмс, в последней экранизации ещё и крайне неприятного вида господином, похожим на снулого удава, а не с симпатичным, по крайней мере, младшим? Хотя… Мак настолько извёлся, что и сам понимал, как много просто проходит мимо из-за его рассеянного внимания, он не чувствовал и не замечал добрую половину из увиденного и услышанного, так что вполне мог не оценить прелести вновь воплощенного не телеэкране образа. – М-дя? А я кто тогда? Он прошёл в кухонный конец помещения, не дожидаясь ответа, на ходу всё-таки сдирая с себя и комкая измаранный плащ. Приостановился, открывая дверь, спросил почти едко, не оборачиваясь: – Справляешься с чем? С ролью няньки? Или с попытками убедить меня в том, что я псих? – опять кольнул стыд, и Дункан, возясь с верхней одеждой, смягчил резкую реплику слабой улыбкой и стихотворной строкой: – Пускай меня крепко свяжут и бросят в пучину вод? Может, я сам как-нибудь с этим… справлюсь? Используя образ господина с Британских островов, вооруженного зонтиком по любой погоде, Старейший не имел в виду ничего большего, кроме как весьма хитрозадого и властного товарища с большими возможностями и характерным полезным аксессуаром. Конечно, у Митоса были кое-какие ассоциативные соображения соотносимости Дункана и персонажей успешной экранизации, но распространяться об оных мужчина не спешил. – С обеими задачами, причем, вполне успешно, – беспечно пожал плечами бессмертный, поднимаясь и осматривая кухонный угол, на ходу подтягивая рукава свитера до локтей, дабы не мешали особой кастрюльно-сковородочной магии. После ободряющего хлопка по плечу передумав, а вернее, попросту не сумев повесить плащ на крючок вешалки, Мак, открыв дверь ванной, швырнул его в широкий зев корзины для грязного белья – хоть тут не промазал. И действительно на несколько секунд связал себя сам, выворачиваясь из распоротого поперёк свитера, что всё-таки вышло более грациозно, а с джинсами вообще пошёл сущий марлезонский балет, в невесть какой его части. Да ещё и волосы лезли в глаза отчаянно, не успеешь убирать… Насчёт целой пучины вод потомок и пиктов тоже явно погорячился – ситечко душевого распылителя в руке выпустило со своей зеркальной выпуклой поверхности ровные ряды круглых, будто бы чёрных водяных дробин, горячих и больно секущих кожу. Только смыв кровавые потеки с живота, Дункан почувствовал более, чем просто облегчение – тихая возня Старейшего на кухне, которую горец различал даже сквозь шум льющейся воды, вдруг окатила теплом и ощущением домашнего уюта сильнее, чем тёплые струи. Он не затягивал омовения, горячая вода расслабляла и снимала напряжение, но и развозило Мака заметно, так что минут через десять он уже высился на пороге кухни, закутанный… нет, покуда не в смирительную рубашку, а в белый махровый халат, и небрежно вытирая мокрые волосы таким же пушистым белым полотенцем, подпёр плечом косяк и спросил, щурясь на хлопочущего возле плиты Действительно Древнего Парня: – Так кто же я, если ты у нас Майкрофт? Обсуждать самостийность балансирующего на грани сдвига по квикенинговой фазе Мака можно было и в более благоприятной атмосфере, хотя бы не на пустой желудок, так что бывший Всадник только одарил ученика красноречивым взглядом, дескать, шла бы ты в душ, Пенелопа. А то лезут тут под руку всякие… а картофель с грибным соусом сам себя не приготовит. Мирно помешивая деревянной лопаточкой мелконарезанные грибы с морковью, парой долек давленного чеснока и сметаной, Митос мурлыкал тихонечко себе под нос какую-то попсовую мелодию, забившую радиоэфир под завязку: хочешь, не хочешь, не пройдешь мимо. Второе явление горца народу, конечно же, ощутил, но не обернулся, присматривая внимательно за шкворчащими сковородками, источающими аппетитный аромат вполне съедобной пищи. Оно и к лучшему, ведь шотландский вояка щеголял в махровом халате, а воображение Древнейшего еще не подводило… Удивительно, как сознание цепляется за любую возможность приложить клокочущую силу и жажду убийства хоть куда-нибудь, даже в относительно мирном процессе, лишь бы сбросить напряжение. – Джон Ватсон, разумеется, правда, слегка истеричный. Достань бокалы. Хмыкнув то ли удивленно, то ли смущённо, Дункан энергично чуть ли не до судорожности растёр ладонью и полотенцем затылок и шею, взлохмачивая и без того донельзя лохматую копну блестящих, сейчас особенно вьющихся волос, ещё усеянных мелкими каплями. Ей-богу, Старейшему впору называться мастером ещё и художественного слова – вот ведь вроде и психом обозвал, и в то же время, без сомнения, польстил. – Ну... я не могу утверждать наверняка, что доктор Ватсон шотландец, хотя если учитывать его второе имя – Хэмиш... – лицо выпустившего свободно повисшие концы полотенца МакЛауда стало до того глубокомысленным и печальным, будто горец решал проблему смысла жизни по крайней мере, что, однако, не помешало смуглой физиономии в следующий момент просиять: – ...но в том, что шотландец сам сэр Артур Конан-Дойл – нет никаких сомнений! Нет, ну какой уроженец Шотландии не держит в памяти длиннющий список знаменитых земляков, на весь мир прославивших родину? И список немаленький... Да, чем меньше по численности народ, чем кровавее его история, тем больше и горячее его национальная гордость. Тут даже доводы разума почти бессильны, вон Мак по-настоящему ликовал в тот день около года, кажется, назад, когда услышал, что его соотечественники всерьёз вознамерились провести референдум о выходе из состава Объединённого Королевства и обретения Шотландией собственной государственности. Его сердце и сейчас всякий раз распирало трепещущим теплом, когда он думал, что его земляки поставили честь народа выше привычных социальных удобств, которые метрополия в качестве подачек даровала гордым скоттам, ими пытаясь откупиться, субсидиями и льготами заглушить природное свободолюбие. Улыбаясь в спину тысячелетнего кулинара, Дункан слегка повёл шеей, удобнее устраивая махровый полотенечный хомут поверх воротника халата, затянул потуже пояс и шагнул мимо Митоса к кухонным шкафчикам, сперва потянувшись к верхнему. Но за его дверцами бокалов не оказалось, и, размышляя о том, остались ли они здесь вообще от прежних хозяев, Мак присел на корточки, обеими руками разводя дверцы шкафчиков нижних, удовлетворенно на этот раз хмыкнул, найдя большие тюльпанообразные рюмки для вина на длинных тонких ножках. – Кто же тогда в нашей диспозиции Шерлок? – поинтересовался он, сгребая пару стеклянных стеблей в горсть, и произнёс почти незнакомое имя младшего из учеников Митоса: – Коди? Поздний обед, плавно перетекающий в ранний ужин, готовится, Дункан бурчит что-то миролюбиво фоновым шумом – идиллия. И ведь не скажешь даже, что не далее как буквально полчаса назад Мак рыскал по набережной со зверской физиономией заправского пирата, подкараулившего торговый корабль, на котором стоят сломанные пушки, а охрана дрыхнет мертвецки пьяная. Не зря бытует поверье, равносильное закону тонкого мира, что вода смывает негативную энергетику. Вот и горец после омовения, кажись, более-менее в себя пришел. – Хм-м, – ухмыльнулся бессмертный, вновь помешивая содержимое термостойкой посуды, – может быть. Ну еще бы, кто же как не Эверетт, сможет оценить иронию этого имени, примененного к нему, ведь благодаря своей синестезии, он, как и вышеупомянутый гениальный сыщик, видел слишком многое. Вообще-то Старик обычно не имел привычки распространяться о своих учениках, просто с Дунканом у них сложились довольно доверительные отношения, между прочим, не без помощи доброго Дария, устроившего горцу поистине самую продуктивную пиар-кампанию в истории мирного взаимососуществования неумирающих по-человечески. Глянув на подопечного непередаваемым взглядом с изрядной толикой ласковой насмешки, мужчина поставил на кухонную тумбочку рядом с ним бутылку вина, разумеется, откопанного в маклаудовских закромах, дескать, наливай – разглагольствовать будем после. – Вот как?.. – тёмная бровь обернувшегося МакЛауда приподнялась в удивленном изломе. Вообще-то, по скудноватым рассказам самого Митоса и чуть более подробным сводкам Джо, новый ученик Древнейшего был эдаким вдохновенным, но надломленным Моцартом, игравшим в цинизм и неподдельно инфантильным даже в свои сорок лет, (о да, привет от Байрона, где только Древний находит таких? Тенденция, однако) и менее всего походил на презиравшего сильные эмоции сыщика с Бейкер-стрит, пусть даже в новом, осовремененном варианте Би-би-си. Хотя длинный чёрный плащ этот «вариант» носит как бессмертный, о да! Какой же неоромантический герой без пафосного чёрного плаща… – Дункан саркастично ухмыльнулся и занялся поиском теперь уже штопора по всем малоосвоенным пока кухонным шкафам и ящикам. Видимо, прежний хозяин баржи записался в трезвенники, потому как сей предмет, необходимый для откупоривания бутылок, отыскался в самой глубине ящика с ложками, вилками и ножами. Шотландец ещё и дополнительно погремел всем этим столовым инструментарием, размышляя, прежде чем спросить якобы невинно: – Его ты тоже спасаешь, давая в морду, суя, опять же, в морду фамильные мечи? – горец вспомнил мельком увиденную фоографию Эверетта в случайно открытом файле на мониторе Доусона. – Или с ним тебе всё-таки попроще, взвалил на плечо – и утащил в безопасное место? Мне подработать грузчиком, если что? – Мак не поворачивался, головы не поднимал, голоса не повышал, вертел уже нагревшийся штопор в пальцах. – Я могу… я сейчас свободен. – Не стоит беспокоиться, Дункан, малыш не стремиться спасти всех и кажого, что позволяет быть ему более осмотрительным. Так что нет, спасать Коди нет необходимости. С одной стороны, Митос прекрасно видел, что Мак подначивает его под воздействием Сбора, цепляясь к каждому слову, чтобы вызвать ...на поединок? Вероятно. Хотя, наверняка, шотландец в иное время не стал бы задевать учеников Старейшего, впрочем... тут некстати вспомнился Байрон. Тогда Адам уступил, ведь МакЛауд все равно добрался бы до того, кого счел корнем зла, да и, если смотреть и видеть истину, Байрон разрушал сам себя. Уйти на пике славы – лучший исход для подобной личности, однако ...все же у горца не было права судить его, парнишка сам виноват. Так или иначе, все уже кончено. Глубоко вздохнув, бывший Наблюдатель снял с плиты емкости, завершая ритуал приготовления пищи до того, как невеселые мысли смогут испортить ее вкус. – Насчет давать в морду... мне вообще-то тогда тоже влетело, если не помнишь, полет в овраг с последующей встречей с землей не был нежным. Где тут у тебя тарелки? Заметив краем глаза поигрывания штопром (тоже вариант холодного оружия), мягко забрал предмет из его пальцев, самолично занявшись открыванием бутылки. – Вот только не надо! Тёмные глаза снова горячо и гневно блеснули: Митос явно хотел обидеть, даже не намекая, а прямо говоря, что какой-то безответственный инфантильный юнец (а как ещё назвать того, кто и не намерен взрослеть сознательно, прожив на свете полновесных сорок лет, пусть и в теле юноши) осторожнее, а значит, разумнее его, МакЛауда. – Не надо выстраивать из меня безголового, героического идиота, – в голосе гибко развернувшегося горца отчётливо зазвучало нечто... может, и не угроза, но предостережение – точно. – Если твой малыш не геройствует у тебя на глазах, опасаясь неодобрения циника-наставника, это не значит, что он такого делать не умеет. Спроси, при случае, сколько раз он закрывал смертных своим телом. Он не рассказывал о таком, я знаю, но в файлах Джо чего только не понаписано интересного… так что предпосылки к геройству у Коди тоже есть, не обольщайся. Штопор очень хотелось швырнуть или засадить в стенку. Ну, или уж в пробку наконец! Однако вслед за злобой нахлынул стыд – уж больно тяжело вздохнул старейший, снимая с плиты кастрюли… да и вообще, перечить и задираться, когда он так мило хлопочет на кухне… совсем некрасиво. Дункан опустил ресницы, поиграл желваками и штопором в пальцах, кашлянул, тоже вздохнул глубоко: – Тарелки в шкафчике на верхней полке, я достану, и… прости. Это всё хрень какая-то наносная, от Сбора дуреют все. – Шотландец послушно выпустил рукоятку злосчастной бутылочной открывашки, застенчиво улыбнувшись и укоризненно – с невысказанной и даже мысленно едва оформленной просьбой «не обижай» – заглядывая в обычно всё понимающие чайные-печальные глаза старейшего, закончил фразу: – …даже ты. Разумность состоит не в тотальной осторожности, а знании, где и когда можно позволить себе вляпаться в неприятности во имя мира во всем мире и прочих вещей, раз уж душа требует. Митос не столько ставил в вину горцу его геройствование, сколько просил быть осторожнее. Правда, утверждая философию невмешательства и пофигизма, самолично не раз топал в самое пекло как душевных, так и физических страданий, дабы вытащить оттуда своего вечного ученика. Однако это не мешало мужчине продолжать (и успешно) строить из себя мимопроходящего стороннего наблюдателя. Не следовало Дункану говорить, что ему дозволено рыться в файлах Джо, как у себя дома на полках, особенно выискивая информацию о его учениках. – За Клавдием тоже следишь? – хмыкнул скептически Старейший. – Я знаю, на что способен Коди, как и то, на что способен ты. Будет очень жаль, если вы ошибочно оцените свои силы и погибнете. Это все, что меня беспокоит. Да, дуреют действительно все: если бы раньше Пирсон просто промолчал и показательно возвел к потолку глаза, то теперь откликнулся на словесный поединок – Сбор делал мужчину более жестким и менее сдержанным. Обнаружив в карих глазах МакЛауда молчаливую просьбу, ласково провел подушечками пальцев по его щеке, после истории на острове он мог себе это позволить. – Достань, пожалуйста, бокалы. Осталось совсем немного до часа Х, когда придется выполнить намеченное. К сожалению, иначе нельзя. Они оба слишком опасны для других и самих себя, чтобы оставаться свободными в самый пик Сбора: сами в бой ввяжутся, будет оно того стоить или нет. – Да, сейчас. – Дункан чуть прикрыл глаза, удержался от того, чтобы прижать ласковую ладонь старейшего к своей щеке поплотнее. Отчаянно, до внутренней дрожи, хотелось тепла, и после того, как они однажды согрели… отогрели… успокоили друг друга в беззаботной жаре тропического острова, многое стало более простым… возможным. Но стоять просто так посреди кухни, даже не обнимаясь, а просто обоюдно глядя в глаза, когда стынет любовно приготовленная и на редкость аппетитно пахнущая пища – это как-то уж чересчур романтично, даже для поэтично воспитанных уроженцев Хайленда, а бывшие фараоны такого и вовсе не поймут, наверное. Циники-медики-башмачники-злые-жестянщики (сразу все в одном горбоносом лице) ожидали посуды, чтоб было куда еду положить, а вино налить, так что пришлось сынам гор (в одном лице смугловатом) живенько развернуться и вновь начать шарить по кухонным шкафам и шкафчикам. И, будто власть какая-то гипнотическая этого тёплого и мудрого взгляда прекратилась, в душе снова стала подниматься досада на незаслуженные обвинения. – Клавдий? – Мак со стуком поставил на стол стопку тарелок, потом, расставляя их, добавил, стараясь сдерживаться: – Клавдий – мой старый друг, гораздо более старый, чем ты. И, кстати, если ты на самом деле настолько хорошо знаешь, на что я способен… – донца бокалов так звучно, как тарелки, не прогромыхали, но тоже встали на стол рядом с ними не бесшумно, – то не задавал бы вопрос – слежу я за ним… и вообще за кем-либо. – Шотландец ловко придвинул кухонную табуретку и уселся за стол, хмурясь – с чего этот тощий ехидный тип возомнил себя знатоком каждой души, а особливо его, маклаудовской, если в такой дряни его подозревает, психолог хренов? – Про Клавдия я не знаю ничего, Джо не оставлял его файла открытым на своём ноуте с воплем «Мак, там зависло, сделай что-нибудь!», убегая разбираться с сорванцом, который разбил ему окно загородного дома бейсбольным мячом. И с ворчанием потом не стоял за моим плечом, пока я пытался его сохранить, файл этот, бубня «Эти глупые мальчишки, что смертные, что бессмертные»… Ох, как же Дункан ошибался, считая, что бывшим фараонам неведома романтика в самых невинных ее проявлениях. Хотя... чего уж греха таить, Митос бы не возражал, перейди это касание в более тесный контакт, но не решился сделать шаг, который, в принципе, можно и отложить, особенно, если это может стать катализатором нового всплеска порождаемой Сбором агрессии. «Клавдий – мой ученик еще со времен Римской империи», – хотелось парировать, но Старейший сдержался, лишь пожав плечами, и добавил с мирной полуулыбкой: – Ты прав, все тупеют от Сбора, и у всех паранойя переходит в острую стадию. Увы, лета от сего не панацея. Обнаружив прихватку, взял сковородку и принялся раскладывать по тарелкам ужин: скромный, но с претензией на благодарность за старания повара. «Значит, о Клавдии ничего не известно… нужно будет его отыскать потом. Обязательно. А Коди жив и здоров, что не может не радовать. Малыш сможет уберечься. Надеюсь на это. Очень надеюсь». – Все дети одинаковые, – хмыкнул бессмертный, устраиваясь напротив и подхватывая вилку, (холодное, между прочим, оружие), – налетай, пока не остыло, зря я, что ль, кухарку изображал? – Старость не радость, – с почти настоящей печалью отозвался МакЛауд на замечание о почтенных летах в чём-то наставника и во всём – друга, и, придвигая тарелку, брякнул ещё грустнее: – маразм – не оргазм! – Эт точно, – кивнул Митос. Шкворчание чего-то очень вкусно пахнущего и крайне горячего на сковородке в руках у древнейшего этой дерзкой реплики не заглушило, на что Дункан и рассчитывал, желая разрядить обстановку ещё больше, но получить этой самой сковородой по непросохшему ещё кумполу ему не хотелось, и поэтому горец моментально состроил дурашливую и самую дружелюбную физиономию. А потом чуть слюной не изошёл, не захлебнулся ею насмерть истинным чудом, пока Митос жаркое с овощами и грибами в тарелку накладывал – жрать хотелось просто чудовищно, так что долгих или многократных призывов «налетать» не понадобилось, налетел Мак на еду по-ястребиному, налёг по-медвежьи... только вилка замелькала. Ему ли забывать старые солдатские правила «война войной – а обед по распорядку» и «подальше от начальства – поближе к кухне»? О, кстати, о начальстве: катая во рту обжигающий грибной ломтик, шотландец прошипел «мистеру Пирсону»: – А сам-то? Или оно отравлено? – тёмные глаза вроде бы смешливо заблестели. – Надо было сперва тебе дать попробовать… хорошо хоть за вино я могу быть спокоен. Только теперь Старейший понял, что голоден-то он зверски – со всей этой кутерьмой и бегом на время по пересеченной местности урвать время на поесть-поспать – редкая удача. Практически семейный ужин посреди разогнавшейся машины войны всех против всех – островок покоя в бешеном ритме танца с девизом – «убей или умри!». Погрозив вилкой, с наколотым на ней кусочком мяса, Адам всем подвижным лицом выразил прямо вселенское возмущение подобной мыслью. Дескать, как у тебя духу хватило выразить сомнение в добросовестности наставника, не говоря уж о кулинарном мастерстве, пользуясь которым, при особом желании, можно приготовить блюдо и напичкать его отравой по самое немогу, а адресат и ведать не будет, что смерть его явилась в виде вегетарианского салатика с ежевикой. – Если бы я хотел тебя отравить – не возился как заправская кухарка со всяко разно изысками, – заметил, подцепляя ломтик шампиньона, – кстати, на разливе сегодня ты. Чуть утолив первый голод, зверский самый, когда горячее мясо и обжигающий гарнир из грибов и овощей глотались, почти и не прожёванными, МакЛауд сообразил, что вообще-то не он один за этим столом сейчас страдает неуемным аппетитом – Митос тоже наворачивал за обе щёки. Озарением номер два стало открытие, что такой жадности к еде и такого пренебрежения к этикетным правилам в исполнении тишайшего Адама свет-Пирсона шотландец ещё не видел за все годы их знакомства. Вариантов сего загадочного явления было два: либо булимия стала заразной болезнью (дай бог, только для бессмертных), либо… древнейший тоже недавно лишил кого-то головы. На секунду размышлений об этом Дункан даже прекратил жевать, осматривая бегло сотрапезника. Нет, не сказать, чтобы сама возможность смертоубийства в исполнении старейшего и хитрейшего казалось столь уж невероятной, просто… горец поймал себя на мысли, что выбранный пройдохой облик скромного книжника даже его, МакЛауда, знавшего этого циника и хитреца не один десяток лет, обманывал, потому что… ни разу даже в голову не пришло задуматься – а в пост-всадниковский-то период скольких этот скромняга слабосильный в мешковатых свитерах ухайдакал играючи? Ответа не было даже приблизительного… даже порядок цифр оставался тайной. – Изыски – это хорошо… не отравленные изыски – замечательно, а кулинарные изыски с хорошим вином… – Мак рассматривал этикетку взятой в руки бутылки, кивком подтвердил, что данный образец напитка заслуживает этого эпитета, – …вообще восхитительно. – По стеклянным стеночкам тюльпаноподобных сосудов весело, с приятным звуком полилось красивое, красное. – За что выпьем? – спросил горец, отставляя бутылку и подхватывая за ножку свой бокал, заглядывая в карие глаза своего во всех смыслах старого друга, печальные, как будто, или усталые?.. Несмотря на граничащие с паранойей старания избегать сражений для спасения собственного «Я» от получения Темной передачи, не всегда таковое получалось провернуть, особенно когда Финал наступал на пятки, упорно стараясь покусать за наиболее важные части тела и лишить последней искры разумности, закружить в кроваво-пепельном вихре жажды чужой жизни. Чувство голода постепенно отступало, сменяясь обманчиво-мирным теплом и ложной ленностью движений. Финал превращает настоящего хищника в хищника искушенного, который может позволить себе поиграть с жертвой, пока желание сожрать, убить, растерзать не вернулось, притупленное недавним обезглавливанием противника, чье имя Митос уже благополучно забыл. Сбор толкает на безумства, выматывает физически и эмоционально, истощает духовно - все это отнюдь не способствует улучшению настроения, так что горец правильно истолковал выражение глаз наставника, правда, старик успешно подавил холодный отблеск стали под щитом карей радужки, не выдавая аки заправский шпиён, насколько сам вспыльчивостью и опасностью не уступает бикфордову шнуру, протянутому к пороховому складу. Подняв неторопливо свой бокал, бывший Всадник, лукаво прищурившись, глянул поверх края на шотландского паладина. – За выживание, Мак. Пережить Сбор и сохранить здравость рассудка – это все, что мы можем, и что мы должны. Чёрт возьми, эта лукавая усмешка, которая больше в глазах, чем на губах, в карих глазах вечно молодого мудреца… Мак её любил. Она его всегда странным образом успокаивала и заражала желанием жить – даже когда желание это плескалось на самом донышке души и мутилось горьким осадком прожитого времени. Горец давно понял, что именно ради этой усмешки и теплой, чуть снисходительной интонации старшего, готов терпеть любые вредности и закидоны этого самого старшего. Что поделать – у каждого свои недостатки… и слабости, да. А ещё… шотландцу безумно нравилось, когда этот якобы циник начинал пылать самым что ни на есть праведным гневом, как тогда, на недкрашенном крылечке дома Энни, недолго, да, но с яркостью факела на газовом месторождении. Иногда, нечасто, но бывало, Дункан говорил что-то просто для того, чтобы увидеть эту вспышку, это проявление истинной сути Древнего, от которой тот так старательно отпирался. Но не сейчас… не сейчас, и так обстановка сложилась более чем пожароопасная – горец по себе чувствовал и, подавляя манипуляторские замашки, выстраивал поведение по принципу «Не делай другому того, чего не хочешь для себя». Сам же МакЛауд пуще всего опасался на данный момент сорваться и превратиться во взбесившегося берсерка, порубавшего в капусту кого попало. Знаем, плавали, на фиг такое счастье. …и что он сказал?.. – зрачки Мака расширились от удивления. – То есть как это «пережить сбор»? – ошалело спросил он, даже бокал опуская. – Или ты хочешь сказать, пережить его которому-то из нас? – тяжелого вздоха Дункан не сдержал, ведь этого он больше всего и боялся – что рано или поздно придётся убивать любимейшего из людей, просто чтобы сохранить собственную жизнь, и… не был Мак уверен, что инстинкт самосохранения в этом случае вдруг не откажет кому-то из них двоих. – О каком же тогда сохранении рассудка можно вообще говорить?.. Густоватая тёмно-красная жидкость в бокале, бросившая отсвет на пальцы, вдруг вызвала приступ тошноты, шотландец сжал зубы. – Но ведь ты сказал «мы»?.. – даже боль, рванувшая сердце, не заставила шотландца стать тем самым «безмозглым энтом», каким Митос его сладострастно считал. – А как же «в конце останется только один»? Подавшись вперед, Митос накрыл держащие бокал пальцы горца собственными, сжал еле ощутимо, заглядывая в карие глаза ученика. – Успокойся, Дункан, нам здесь только эмоциональных потрясений не хватало. Что верно, то верно, ни один из них не хотел бы лишать другого головы, желательно еще очень долгое время, например, никогда. Однако, никогда – это слишком эфемерное понятие, особенно в случае бессмертных, и столь же нереальное, как полуночная греза усталого сознания, мечтающего о свидании с Морфеем. Убрав руку от руки воинственного шотландца, старик откинулся обратно на спинку своего кресла, философски разглядывая подозрительно-красную жидкость в бокале, заслужившую амнистию лишь благодаря градусам, в ней содержащимся. – Сбор можно пережить. Некоторые из нашего брата неумирающих по-человечески это уже делали. Некоторые – неоднократно. Кто-то верит в бога, кто-то в реинкарнацию, а иные – в постулат о необходимости остаться единственному в обозримом пространстве. Это религия, Мак, более жесткая, требовательная, жестокая, но все же религия. Мне больше нравится думать о перифразе: должен остаться хотя бы один.